Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

И мы решили переждать до рассвета. Забрались под густую ель, сели плотно друг к другу, я снял свою огромную шинель, накинул её сверху на обоих. Стало тепло, и мы оба задремали.

Когда я открыл глаза, дождя уже не было, небо прояснилось, на востоке уже загоралась заря. Я разбудил товарища:

– Ну, вставай, Михаил Петрович, пошли дальше.

Теперь, по заре, мы свободно ориентировались и лесной просекой пошли на юг. Прошли километра два, лес кончился, впереди чистое поле. Где начнётся следующий лес, мы не знали и пошли полем на юг…

Наши мытарства в поисках партизан

…Начинало светать. Вскоре подошли к деревне, наткнулись на картофельное поле. Сняли свои мешки и принялись копать картошку. Быстро наполнили походные сумы и двинулись дальше. Деревня была расположена поперёк нашего пути, пересечь её мы боялись, а вдруг немцы в деревне… или полиция. Деревня оказалась очень большой, тянулась никак не менее двух километров, и конца всё не видно было. Речка круто повернула на юг поперёк деревни, берега её довольно густо были покрыты кустарником, и мы решили перейти деревню этой урёмой. За деревней видны были снова только чистые поля, но километра за полтора вдали синел еловый лес, и мы направились туда.

В поле мы наткнулись на молотильный сарай, в нём мигали фонари, стучали цепи, шла молотьба вручную. Возле дверей сарая на обрубке дерева сидел древний старик, курил трубочку. Огромная седая борода его спускалась до пояса, большие жилистые руки, сутулые широкие плечи, умные хитрые глаза. Крепкий ещё старик.

Белорусские старики (в отличие от наших старых сибиряков) очень разговорчивы. Они вежливы, очень хитры и смышлёны. Мы сели рядом на бревно, старик предложил махорки. С удовольствием закурили и разговорились. Старик не спрашивал, кто мы, откуда и куда, он всё понимал.

– Дедушка, есть у вас тут немцы?

– Нет их здесь. Немцы только в Червине.

– А сколько отсюда до Червина?

– До Червина? Да вёрст двенадцать будет.

«Значит, – подумали мы, – прошли мы уже четырнадцать километров!»

– И далеко до того леса, дедушка?

– Нет, вон он, видите! Так он дальше и пойдёт, всё на юг. Лентой. До Шклова, дальше до Могилёва и прямо до брянских лесов.

– Как вам живётся, дедушка, при немцах?

– Ох, и не говори, сынок. Всё берут, грабят. Видишь, ночью молотим? Заставляют везти сдавать хлеб по 25 пудов с гектара!

– Ну и как, повезёте сдавать?

Старик хитро улыбнулся:

– Да везли один раз. Дорогой напали на обоз партизаны, завернули нас в лес. Ехали мы, ехали, а потом партизаны приказали копать яму. Сложили мы в яму наши мешки с хлебом, заровняли землёй, и партизаны нам говорят: «Вот, старики, придёт зима, или мы, или вы воспользуетесь этим хлебом, а немцам – фигу». Вот и сегодня собираемся везти… Да вряд ли довезём, опять получится то же самое…

И старик хитро сощурил глаза, чуть улыбнувшись себе в бороду:

– Не найти ведь нам теперь, где тот хлеб закопали – ночью же дело было… А из молодёжи нашей многих немцы забрали и угнали в Германию. Меня бургомистр наш тоже мобилизовал было волость сторожить, да скоро прогнали обратно.

– А почему тебя прогнали, дедушка, из сторожей-то?

– Да так, неприятное слово сказал немецкому офицеру одному, ну и прогнали. Дело-то было так. Сижу я на крылечке волости… караулю, значит. В волость много всякого народу гонят, бывает, и ночью. Отхожего места-то нет, ну и навалили люди кругом всей хаты этой волости. Вонь такая, что нос зажимать. Бургомистр мне не раз говорил: «Ты бы хоть навёл порядок, пройти нельзя, воняет, стыдно будет перед немцами за такое свинство». А я сижу себе хоть бы что, привык. Приехал однажды немецкий офицер, увидел наше «благоустройство», сморщился, аж позеленел от злости и кричит на меня: «Лус швайн, старый человек, а порядка у вас нет!» «Так точно, ваше благородие, – говорю я, – нет у нас порядка, если бы порядок-то у нас был, так мы бы теперь у вас в Берлине испражнялись». Немец, хорошо, что не всё понял, что я сказал… Ну а бургомистр после этого прогнал меня. Говорил, с тобой беды наживешь.

Старик дал нам полбулки хлеба, горсть махорки, мы поблагодарили и зашагали к синеющей невдалеке опушке леса.

Недалеко от этой лесной опушки на лугах паслись стреноженные кони. Позванивали на разные голоса колокольца, подвешенные на шеи лошадей. Дымились костры, возле них сидели ребятишки, пасшие коней, и, не замечая нас, о чём-то оживлённо разговаривали. Эта мирная картина напомнила нам наше детство, «ночное». Как любил я когда-то сидеть ночью у костра, слушать интересные рассказы о ведьмах, леших (шишигах – по-уральски), русалках. Слушать, как крякают утки в камышах…

«А теперь, – думал я, – мы с Козловым люди “без рода, без племени”, вне закона, окружены врагами. И единственное наше желание – приобрести возможность снова начать борьбу с коварным врагом, который топчет нашу родную землю!»

Вскорости мы вошли в лес. Уже совершенно рассвело. Солнце золотило верхушки деревьев. Тихо кругом, ничто не шелохнёт, птицы поют на разные голоса, воздух чист, наполнен лесным ароматом. Как хорошо было бы сейчас лечь у дерева отдохнуть, сварить и поесть горячей картошки, но надо идти – мы ещё не отошли и пятнадцати километров от страшного лагеря.

Лес длинной лентой уходит далеко на юг: с поворотами, зигзагами, с перерывами. Видны отдельные деревушки, хутора. Их нам приходится обходить, делая большие зигзаги опушкой леса. Иначе нельзя, кто знает, на что в деревне или в хуторе можно наткнуться. На немцев или полицейских?

Отошли ещё километров пять. Мой товарищ не утерпел и обратился ко мне с предложением отдохнуть и сварить свежей картошки, я согласился. Углубились подальше в лес, нашли яму с хорошей водой, зачерпнули котелки, развели в густой заросли леса огонь и сварили картошку. Никогда в жизни мы, наверное, не ели с таким аппетитом горячую рассыпчатую картошку! Три раза наполняли котелки новой картошкой и всё съели. А потом покурили и оба мгновенно уснули.

Проснулись мы уже в самый полдень, стояла тихая теплая погода. Козлов потянулся, лёжа на спине, посмотрел в синее небо, улыбнулся самой счастливой улыбкой и промолвил, обращаясь ко мне:

– Как хорошо-то, Александр Кузьмич! Снова мы на свободе, нет теперь над нами никакой палки. Вот так лежал бы я без конца, прямо до самой смерти, в небо глядел. Эх, хорошо в лесу! А главное – мы свободные люди и никому сейчас, никому мы не подчиняемся!