Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

«Взял бы ты меня тогда, – с горечью думал я, – не допустил бы я тебя до такой глупости».

И я приказал придать погребению кости погибших.

* * *

Попрощавшись, мы углубились порядочно в лес. Выбрали могучий лес, кругом стояла густая роща. Развели огонёк, постлали веток под себя и крепко уснули.

Впоследствии один из партизан этой группы, оставшийся в живых, рассказал нам, что после нашего ухода они одумались и решили вдруг, что мы – шпионы (у страха глаза велики). Долго искали они нас, чтобы кончить, но так и не нашли. Мы уже стали приобретать порядочный опыт маскировки, становились волками.

Мы решили зимовать. Подготовка зимовки

И вот мы снова остались одни.

Теперь я хочу рассказать, что представлял из себя мой напарник М. П. Козлов. Парень он был очень крепкого сложения, никогда не болел простудами, но сердце его иногда «пошаливало». Говор его был очень оригинальный, с полным набором уральских «словечек»: сям (сам), тожно (тоже), заяс (заяц), девша (уважительно – девушка) и тому подобное. Обороты речи его иногда меня до слёз смешили. «Жил я там хорошо, баба одна, знаш, захаживал я к ней часто». Или так: «Иду со гроты» (с огорода), «обрволась, легит котошка» (упала, лежит кошка). «Что делать» – он говорил «кого делать» или так мог сказануть: «Девки с ягодами на базар, много их было у нас».

Козлов был типичный челдон. Хозяйственный, скупой. Вдруг ему показалось, что я много ем против него. И он предложил «добыват пишшу про себя каженому и исть про ся каженому». И даже лозунг привёл: «Каждому – по труду».

В политике разбирался плохо, но бухгалтерию любил безумно. Целые ночи он готов был говорить о том, какие плутни он раскрывал у бухгалтеров, будучи в ревизии. Из всего ленинизма он знал только одно: «Социализм – это учёт». И твёрдо говорил, что без хорошей бухгалтерии никакой социализм немыслим. Когда впоследствии в партизанах он стал подрывником и ходил взрывать эшелоны противника, я его спросил однажды: «А что, Михаил Петрович, опасная ваша работа?» – «Да! Когда подходишь к железке, то на девяносто девять процентов считаешь себя в могиле. А для жизни остаётся только один процент. Вот его и надо всегда найти».

Он прекрасно ориентировался на местности. В этом было моё слабое место. И я от него многому научился в этом искусстве, в конце концов поборов в себе природный недостаток.

Храбрость его была особенной. Бывало, он долго смотрит, прислушивается… и вдруг кинется напролом, не разбирая никакой опасности. Но не выдерживал он неожиданностей.

Однажды лесом мы шли большой группой партизан. Вдруг сзади нас грянул залп. Козлов, как олень, ловко прыгнул и моментально удрал в чащу. Да, долго потом над ним хохотали. Выстрел-то был случайным.

А вообще он был храбрый парень, честный. Ненавидел мародёров. С местным населением обращался хорошо, и его далеко вокруг знали.

Наши неудачи на фронте, по его мнению, были потому, что многие командиры не понимали «ни уха, ни рыла», а «задавались очень над солдатами». Причём в доказательство своих слов Козлов всегда приводил примеры «плохих» и «хороших» командиров, только «хороших» командиров у него всегда оказывалось меньше, чем плохих.

В нашу победу над Германией Козлов верил твёрдо потому, что в истории «никто и никогда Россию победить не мог»!

Вот с каким человеком мне пришлось вместе пережить самую страшную в моей жизни зимовку.

Весь следующий день мы подыскивали удобное для зимовки место. Нашли указанную нам партизанами довольно большую поляну с болотом в середине, в котором была пригодная для питья вода. Лес там оказался густой, саженный полосками. Весь бороздами. Борозды тоже почти заросли, а на полосках между бороздами стала непроходимая сплошная чаща.

В этой чаще мы и решили копать себе землянку. Метрах в четырёхстах от нашего жилья шла трактовая дорога из районного центра Круглое в деревню Пасырево. По другую сторону леса, почти в километре от нас, шла другая дорога. От деревни Пасырево до нашего жилья, похоже, было около километра. С дороги хорошо были слышны разговоры проезжающих и пешеходов.

Место для зимовки, выбранное нами, было очень рискованным. По дороге почти каждый день из Круглого проезжали в окрестные деревни или немцы, или полицейские. Причём, проезжая лесом, всегда активно обстреливали его, боясь, по-видимому, партизанской засады.

Выбор места нами основывался на том предположении, что никому в голову не придёт мысль о возможности проживания кого-либо в таком лесу прямо под носом у врага. Исходя из этого, мы и землянку строили необычную, это была почти квадратная яма в рост человека длиной и два метра шириной, глубиной всего метр. В ней можно было только сидеть, не задевая потолка. Копать глубже было почти невозможно. Во-первых, земля оказалась твёрдая как камень. Во-вторых, мы боялись, что много выброшенной земли некуда будет девать. Копать днём мешали ребятишки, которые сновали по лесу, ища грибы. И если бы кто нас увидел за работой – считай всё! Дело пропало! О нашем местожительстве будут знать. Поэтому мы торопились быстрее закончить работу и замаскироваться.

В стенке ямы выкопали печку. Дымоход вывели наружу в кусты. Вместо дверей мы просто оставили небольшую дыру, в которую можно было пролезть на брюхе, и затыкалась она пучком связанных вместе сучьев. Яму перекрыли жердями, закидали землёй, землю разровняли так, что никакого бугра не стало заметно. Покрыли сверху мхом и осыпавшейся хвоей, насадили почаще молодых ёлочек и так искусно замаскировались, что рядом пройдёшь – не заметишь наше жильё. В полу землянки, вдоль, сделали углубление для прохода. По обе стороны прохода – лежанки головой к печке.

Так мы приготовились зимовать долгую зиму в тылу у страшного врага. Окна никакого не сделали. Освещали тем, что ночью жгли огонь в печке, а днём иногда открывали отверстие в нашем входе. Истопив печку, мы закрывали отверстие в трубе прямо из землянки мокрым пучком соломы. От углей в землянке становилось тепло. Недалеко от нашего жилья вырыли яму для картошки, покрыли землёй и замаскировали. По ночам ходили за картошкой на поле. Создали неприкосновенный запас – пудов 20 картофеля – на случай «блокады».

Итак, наше жильё было готово. Мы приготовились зимовать.

Страшная зимовка 1942/43 года

…Молча стояли мы оба перед дырой в нашу «берлогу».

Каждый думал свою думу.

Не сбылись мои надежды попасть по осени к партизанам. Организовать свой отряд нечего было и думать. Приближалась зима,