Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

Здоровых мужчин, конечно, много по белорусским деревням, но они предпочтут прожить зиму дома, в тепле. Хлеб у них есть, немцы их не очень пока беспокоят, а там, по весне, видно будет, что делать.

Мы бежали из плена с желанием снова обрести возможность бороться с врагом, а положение дел заставляло нас бездействовать все зимние месяцы. А впереди какая судьба нас ожидает? Неизвестно.

Или перенесу зиму, или погибну от холода и невзгод, а может быть, по нашему следу нас найдёт полиция или немцы и пристрелят в этой яме?

Может быть, мы приготовили себе могилу…

Вообще мы считали себя людьми, обречёнными на гибель, и чувство тяжёлой, безысходной тоски не покидало нас вплоть до весны.

Наступило 6 ноября 1942 года. Канун дня Великой Октябрьской социалистической революции. В ночь на седьмое пошёл сильный снег. Всё вокруг засыпало, и нашу землянку окончательно замаскировало.

Высунув голову из норы, мы, как дикие зверьки, озирались кругом. Как теперь пойдём в деревню, когда закончатся все продукты? След-то никуда не денешь!

Более десяти дней мы не выходили из леса никуда, даже в лес за дровами, пользуясь запасом продовольствия и дров. Снег не растаял, а наоборот. Его выпало ещё больше.

Через пятнадцать дней мы доели последние крошки хлеба, как ни экономно расходовали его. Вечером решили пойти в деревню. Погода благоприятствовала нам, начинался снегопад – заметёт наши следы. Уже стемнело, когда мы подходили к опушке леса перед деревней. Долго стояли в кустах и прислушивались. Тихо в деревне. Быстро перескочили дорогу и зашли в крайнюю хату. Хозяин удивлённо смотрел на нас.

– А мы же думали, что вы давно ушли куда-то, а вы всё ещё здесь живёте.

– Куда мы пойдём зимой, хозяин?

– Да, пожалуй, вам придётся здесь зимовать. Ну, ничего, ребята! Не падайте духом, у нас народ хороший, не выдадут и прокормят вас до лета, только будьте сами осторожны.

В каких-нибудь полчаса мы обошли знакомых мужиков. Нам дали хлеба, картошки, капусты, табаку и даже волокна конопли мне на лапти. С полными сумками мы тёмной ночью густыми зарослями леса двинулись к своему жилью. Снег валил не переставая и засыпал наши следы.

В землянке затопили печку, стало тепло и светло. Сварили суп из картошки и кислой капусты, вкусно поели, покурили, и на душе стало как-то легче. Принесённые продукты мы пересчитали. Решили, что нам хватит на две недели. Всё вокруг завалило снегом, а нашу берлогу теперь не заметишь, даже если и пройдёшь прямо над ней.

Так началась наша зимовка. Потянулись однообразные зимние дни. Из своей берлоги мы только выходили за дровами метрах в трёх от нас. Ломали сухой ольховник. Печку топили только по ночам. В яме было тепло.

Партизаны больше в деревне не показывались, зато полиция и власовцы наезжали почти каждый день. Об их прибытии и отбытии мы всегда знали, потому что, проезжая лесом мимо нас, они ожесточённо обстреливали лес из винтовок, а иногда и миномётным огнём. В тихую погоду до нас отчётливо доносился их разговор.

Самым скверным в нашем положении было то, что мы не мылись в бане и не меняли белье. Пустить нас помыться в бане никто не решался, боялись друг друга. Грязь и паразиты нас буквально заедали. Каждый день мы выходили из землянки, но всё равно тело гудело. Кожа становилась твёрдой как пергамент. Нас начинала давить тоска, и мы почти всё время оба молчали. Каждый думал о своём.

Неотступно стоял вопрос – что делать? Где и в чём выход? Особенно это мучило моего товарища. Почти каждый день он изводил меня одним и тем же вопросом – «Что будем делать дальше?» «Жить дальше! – отвечал я. – Проживём зиму, если не убьют. А не попадём к партизанам, тогда пойдём к фронту и перейдём к своим». Я начинал вслух рассуждать, где и как можно перейти фронт, вспоминал топографические карты, утешал как мог. Козлов понемногу успокаивался.

Иногда он вскакивал ночью, хватался за грудь руками и тихим шёпотом начинал просить меня что-нибудь рассказать ему.

– Михаил! Душит меня тоска, сердце шалит, – говорил он.

Я разводил огонёк в печке, становилось светлее. Над головою шумела снежная вьюга, стояла тёмная длинная ночь. Я начинал рассказывать всё, что мной было прочитано раньше. Романы Загоскина «Русские в 1812 году», «Русские в 1612 году», «Аскольдова могила», а также что помнил из Пушкина, Лермонтова и других писателей. С советской литературой Козлов и сам был несколько знаком. Долго, иногда до рассвета, говорил я. И сам отвлекался от мрачных мыслей, и отвлекал Козлова.

– Ну вот, сразу и легче стало, – говорил он. – А то молчим оба, прямо невыносимо.

Чтобы провести время с какой-либо пользой, я начал преподавать Козлову «Курс политической экономии». Восстанавливал подробно весь материал, который я преподавал до войны в техникумах. Надо сказать, что эта наука сильно увлекла Козлова, расширяя его политический кругозор.

Он часто говорил мне: «Только теперь я понял, что гибель капитализма неизбежна, а социализм непобедим! И пусть фашисты сейчас радуются временным победам, всё равно в конечном итоге мы победим!»

Научное обоснование возникновения и гибели капитализма, неизбежность победы социализма вселяли в него дух уверенности, бодрости, духовно закаляли для дальнейшей борьбы. Но томительно и скучно тянулись дни. Мы становились всё мрачнее и угрюмее. Что делается на фронте? Ничего нам не известно. Иногда ясной морозной ночью высоко-высоко в небе загудит пропеллер самолёта. Как сильно забьётся сердце! Не дыша, мы прислушаемся к гудению. Может, наш? В голове начинают бродить фантастические мысли. Вот самолёт садится на поляну возле нас. Мы бежим к нему:

– Товарищ! Возьми нас!

Но наш самолёт уходит дальше… и мир фантазии прерывается.

…Часто по ночам я вижу сны.

Вот я – молодой, мне всего 18–20 лет. В сатиновой рубахе-косоворотке иду с гармошкой по деревне с гурьбой девушек и ребят. А как я играю! Как пою! Потом пускаюсь в пляс. Пляшу самозабвенно, быстро и легко.

…Иногда я в Ирбите. Тёмная ночь, на вокзале темно, в городе темно. Почти бегом иду знакомой улицей к своей квартире, сердце усиленно бьётся. Вот и квартира. Темно в окнах, холодно в сенях, холод на сердце. Стучу и стучу в двери – ни звука. Дом нежилой. Где семья? Кого спросить? Иду по улицам и забегаю в дома, нет никого.