Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

начиналось воспаление. Я понимал, что надо извлечь пулю из ноги, иначе погибну от заражения крови. Направился в «амбулаторию-сарай», где было около десятка пленных русских врачей. Войдя к ним, я многих признал, вместе были на армейских совещаниях, но меня не узнал ни один, так я изменился за это время скитаний в окружении.

– Товарищи! – обратился я к врачам. – Выньте пулю из ноги.

Осмотрели рану. Старый врач обратился к остальным:

– Попрактикуйте кто-нибудь над ним. Есть бритва и ножницы, разрежьте рану и ножницами извлеките пулю.

– Как же наркоз? – возразил один молодой врач.

– Пустяки, – промолвил я, – режь как тебе надо, вынимай хоть пальцами.

И лёг книзу лицом, стиснув зубы. Хирург резал бритвой, ковырял ножницами в ране… и всё же извлёк пулю. Промыл и перевязал рану.

– Молодец, терпеливый. Мне даже казалось, что я резал не живого, а мёртвого человека. А теперь всё пойдёт хорошо.

В лагере

В плену я пробыл всего сорок пять дней, и писать об этом пребывании почти нечего. Голодовка, палка и плеть, масса умирающих ежедневно – обычное дело для пленных во всех фашистских лагерях.

Вместе со многими другими военнопленными я попал в город Оршу (ст. Червино). Там было два небольших лагеря недалеко друг от друга. Мы заняли пустовавшие бараки, и было просторно. Попытаюсь описать это место.

Лагерь обнесён загородью из колючей проволоки высотой в два метра. Далее, через пять метров – такая же, а между этими двумя рядами обычные проволочные заграждения. По углам лагеря стоят вышки, на каждой по два немца с пулемётами. Снаружи по земле от угла до половины лагеря ходят патрули. Внутри лагеря патрули ходят только по ночам, между бараками. Такова была охрана.

Состав пленных здесь был уже иной, многие находились в плену более года, исхудалые, обессиленные, оборванные, свыкшиеся со своим рабским положением и не мечтавшие уже о побеге.

С нашим прибытием положение несколько изменилось.

Через три дня трое убежали, хотя я знал, что цель их побега была не уйти в партизанские отряды или попытаться перейти фронт. Нет, они бежали домой на Украину, где у организатора побега брат был бургомистром волости. Комендант лагеря объявил, что впредь за каждого убежавшего будут расстреливать двенадцать пленных.

Нога моя стала заживать, и я решил готовиться к побегу. Необходимо подобрать товарища, узнать местность, где леса, в каком направлении, есть ли партизаны. А где узнать?

Однажды я лежал и грелся на солнце недалеко от проволочного заграждения, в это время старик белорус, пасший немецких коров, подогнал их близко к проволочному заграждению. Немцев рядом не было, и я решил спросить старика кое о чём.

– Дедушка! – негромко молвил я. – Как вы живёте? Обижают немцы?

– Немцы для того и прибыли к нам, чтобы обижать, всё брать и ничего нам не давать, – угрюмо ответил старик.

– Дедушка, а далеко отсюда леса?

– Лес? Вон, видишь, всего километр отсюда. И так он и пойдёт, всё на юг вплоть до брянских лесов.

– А партизаны есть, дедушка, в лесах?

– Есть, куда они девались-то.

С вышки крикнул что-то немец, и старик погнал своё стадо прочь от лагеря. Вот всё, что мне удалось узнать.

Теперь дело осталось за подбором товарища к побегу. Это тоже было нелёгкое дело, шпионов и предателей было немало среди пленных. Большинство разуверилось в победе Красной Армии, ибо тогда было в самом разгаре летнее наступление немцев на Сталинград. Это немцы усиленно и очень приукрашенно объявляли пленным. Большинство лагерных узников показались мне людьми уже измученными, безвольными, с тупой покорностью своему рабскому положению.

Лёжа внизу на нарах в тёмную ночь, я слушаю, как, вздыхая, кто-нибудь заговорит:

– Погибнем все как мухи! Сами немцы говорят, что нам жизни только до зимы, а там все сами подохнем!

– Бежать надо, – пробую я вставить своё замечание.

– Эх, куда мы побежим, всё равно поймают и расстреляют.

Были и подозрительные типы.

Помню одного, фамилия его была Михайлов, родом из Москвы, как он говорил. Выдавал себя за писателя и поэта. Небольшого роста, корявое лицо, глаза «мороженые», тусклые. В плену с сентября 1941 года, то есть уже «перезимовавший». Меня он звал «сибиряк дядя Саша», таково было моё имя в плену.

– Дядя Саша, – говорит иногда он вечером, лёжа на нарах, – чего бы тебе хотелось теперь?

– Хотелось бы мне, – говорю я, – в родную уральскую тайгу. Посмотреть ещё раз её дикую суровую природу. Походить с ружьём по необъятным лесам.

– Эх ты, лесной человек. Мне бы в Москву попасть. Занялся бы я спекуляцией на «хитром рынке». Вот где жизнь, дядя Саша. Купишь, перепродашь, смотришь, в день рублей триста и «наживёшь». А жена торговала у меня летом в киоске морсом, пивом. Недольёт в каждую кружку пива или морса, пена поднимется как бы сполна, и, знаешь, в день составлялось рублей 500–600. Вот когда мы жили! Пили, ели что хотели.

– Ну как же ты, советский писатель, занимался таким делом?

– А ничего, одно другому не мешало. Знаешь, дядя Саша, я ведь и здесь пробовал писать стихи.

– Что же, о чём ты писал?

– Написал я хвалебную оду Гитлеру: «Тебя родил двадцатый век…» и так далее, и тому подобное. Восхвалял. Думал, немцы учтут и паёк прибавят.

– Ну и как, прибавили?

– Ага. Отсидел за стих в гестапо пять недель. Сначала сочли, что я чего-то оскорбительное написал, потом разобрались, отпустили. Ещё дали четыре килограмма колбасы, две булки хлеба за то, что безвинно сидел!

«Экий слизняк и сволочь, – думал я, – ведь жил же в Советском Союзе, и никак нельзя было увидеть, что человек такая гадина».

Впоследствии, будучи уже партизаном, мне пришлось однажды читать немецкую газету, издававшуюся для белорусского населения. В газете был помещён пасквиль, по поводу введения ношения погонов в Красной Армии. Статья была за подписью «Михайлов».

«Всё же выслужился, сволочь, – подумал я. – Эх, попался бы ты мне теперь, прописал я бы тебе “оду”»!

Однажды в группе пленных развернулись оживлённые прения по поводу событий на фронте. Часть пленных доказывали неизбежное поражение Советского Союза в войне. Один высоченный детина с пеной у рта твердил, что немцы всё равно победят.

– Уж мы тогда расправимся с коммунистами, – смаковал он, – за всё, за всех им отплатим. Я же до революции имел 70 лошадей, жил в Симбирской губернии. Всё пришлось бросить и самому бежать в Сибирь, иначе раскулачили бы и сослали меня, честного труженика! А теперь мы снова заживём, Бог даст, а уж куманьков со всей их породой вырежем.

Лицо его было