На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

Отслеживая свое продвижение по картам, сложенным у меня на коленях, я вывел взвод со съезда на шоссе № 27, чтобы проехать последние несколько миль до Эн-Наамании. Мы прибыли в мертвые часы между полуночью и рассветом, присоединившись к очереди морских пехотинцев, собиравшихся пересечь мост утром. Решив было, что если я буду спать рядом с «Хамви», меня может раздавить танк, я залез под машину и закрыл глаза. Но сон не приходил.

Дома я бы спустился вниз и посмотрел телевизор, но под автомобилем я мог только таращиться на масляный поддон, находившийся в нескольких сантиметрах от моего носа. Я вспомнил, как мой отец прислонился к кухонной стойке, когда я сообщил ему о своем решении вступить в морскую пехоту; свою девушку, рыдающую под одеялом, когда я прощался с ней в гостиничном номере в Коронадо. Представил разбитые лобовые стекла; залитый кровью тротуар. И этот неумолимый голос на скрипучей записи: «Отпуска нет на войне!».

*****

После восхода Солнца мы продолжили наше неустанное продвижение и пересекли вторую из великих рек Месопотамии. Под мостом Тигр сверкал в утреннем солнечном свете. Рыбаки гребли на лодках по мелководью, а вдоль берегов собирались толпы людей, чтобы искупаться и набрать воды. Группа детей махала руками с вершины сгоревшего советского танка. Другие забирались на артиллерийскую пушку и сидели, ликуя, верхом на стволе, как на лошадке-качалке. Военная техника была повсюду. На протяжении следующих ста миль, вплоть до ворот Багдада, в каждой пальмовой роще скрывалась иракская бронетехника, на каждом поле — артиллерийская батарея, а в каждом переулке — зенитная пушка или пусковая установка зенитной ракеты. Но мы ни разу не выстрелили — каждый наблюдал все последствия применения американской авиации: каждое из этих грозных орудий было превращено в обугленный остов.

Накануне дивизия пробилась через эту местность, и повсюду были видны следы сражения. Мы проехали мимо «Хаммера» с лобовым стеклом, испещренным пулевыми отверстиями. На дороге валялись американские спальные мешки и рюкзаки, и я задался вопросом, что же случилось с их владельцами. Часто на самом асфальте были видны воронки от взрывов и расходящиеся шрамы от осколков минометных мин. Вдоль всей трассы дымились здания и кустарник, в воздухе висел густой дым, запах горящего дизельного топлива иногда смешивался с более сладковатым запахом горящей плоти. Мы с Уинном уставились на почерневший и брошенный танк «Абрамс».

— Я думал, что эти штуки неубиваемы, — сказал я. — Как, черт возьми, им удалось уничтожить гребаный «Абрамс»?

Он покачал головой.

— Не знаю, но давай надеяться, что тот, кто это сделал, уже мертв.

— Осторожно! — Я указал на предмет на дороге, думая, что это неразорвавшийся боеприпас. Потом увидел, что это человеческая голова, слегка обугленная и спокойно смотрящая в небо. Неподалеку собаки разрывали тело.

Уинн и я на мгновение замерли, но потом не смогли сдержать смех.

— Ты можешь поверить в это место? — произнес он. — Головы на дороге; собаки, поедающие тела… А люди у нас дома жалуются на окурки на пляже.

Мы ехали в сумерках и ночью, прежде чем остановиться на обочине дороги. GPS-приемник показал мне, где мы находимся, но это было не настолько важно, как то, что находилось вокруг. Ничто не могло сказать мне, что находилось в полях и пальмовых рощах за пределами нашего маленького круга — мы двигались так быстро, что фронта больше не существовало.

Хорошие парни и плохие парни смешались. За три дня я спал всего три часа.

— Ганни, я не могу ясно мыслить. Мне нужно хотя бы пару часов поспать, — произнес я. В тот момент сон был не приятным времяпрепровождением, а просто механической необходимостью, как заправка автомобиля бензином.

Слева от нас в темноте горела пятиэтажная фабрика. Пламя вздымалось высоко в небо. Огонь не потрескивал, а ревел, высасывая кислород из окружающего воздуха. Я укутался в пончо и улегся на гравий возле переднего колеса, чтобы защититься от мерцающего света.

Это был сон проклятых. Я плыл в подземном мире снов, воспоминаний и внезапных пробуждений. Совещание взвода, огненные шары, прерывистое дыхание. Выстрел; синие машины; танки поблизости. И огонь, горящий, ревущий, отбрасывающий на пальмы пляшущие тени.

Меня разбудил Кристесон.

— Прошло три часа, сэр. Патруль возвращается.

Я сел и потёр голову, стряхивая с волос гравий.

— Какой патруль?

— Третья группа, сэр. Они отправились проверить тот танк.

— О чем ты, черт возьми, толкуешь?

Внизу по дороге, возле крайнего «Хаммера» взвода, в темноте тихо переругивались сержант Ловелл и Док Брайан. Вокруг них на асфальте сидели бойцы разведгруппы, снимая промокшие, грязные ботинки и штаны. Парни выглядели так, будто бродили по пояс в воде.

Стинторф взглянул на меня.

— Эта чертова штука, наверное, простояла там десять лет, сэр. Даже если бы они захотели, они не смогли бы выехать из этого болота.

Постепенно до меня дошло. Некоторые из моих снов не были снами. Оперативный сержант роты подошел ко мне и попросил отправить группу Ловелла на разведку иракского танка, который был замечен в соседней пальмовой роще. Я отвел сержанта Ловелла в сторону и спросил его, что произошло.

— Оперативный сержант пришел и сказал нам пойти посмотреть на какой-то чертов танк в роще. Я ответил ему, что мимо него уже проехала половина чертовой дивизии, и что я принимаю приказы только от вас и сержанта Уинна.

Я кивнул, понимая, к чему он клонит.

— Тогда он ушел и вернулся через пару минут. Сказал, что поговорил с вами и вы дали добро. Мы сели на машины и поехали.

Я отдал приказ, даже не осознавая этого.

— Сержант Ловелл, он пришел ко мне, но я был в бреду и думал, что это сон. Прости.

Когда я вернулся к «Хамви», ганни Уинн сидел у радиостанции.

— Я схожу с ума, Майк. Схожу с ума, черт возьми.

32

Голос капеллана звучал монотонно, но я не обращал на него внимания. Я был сосредоточен на паре запыленных боевых ботинок, стоящих по бокам винтовки М4, воткнутой дулом в грязь. Хорсхэд был мертв. Ранее в тот день мы слышали слухи о том, что 5-й полк морской пехоты вступил в перестрелку. Хорсхэд был ранен, тяжело ранен или эвакуирован, — каких-либо дополнительных подробностей не было. Но он не мог быть убит. Первые сержанты не гибнут в бою; это удел капралов и лейтенантов. К тому же Смит — фамилия распространенная. В морской пехоте, наверное, служили сотни Смитов, возможно, даже несколько первых сержантов Смитов. Но нет, первый сержант Эдвард «Хорсхэд» Смит, легенда разведки, проходящий службу