Крымская война на окраинах Российской империи - Алексей Васильевич Шишов

Теперь вся Европа в волнении, надо думать о новых предстоящих действиях. Один бог знает, когда мы увидимся с тобой. Ах, если бы года через два или три все успокоились и мне дозволили бы годик прожить в деревне в кругу добрых моих родных: право, я поздоровел и помолодел бы! К тому же вдали от всех вас я совсем одичал…

Прошу тебя, любезный друг Андрей Михайлович, засвидетельствовать мое душевное почтение сестре Надежде Яковлевне и перецеловать за меня милых дочерей. С какою бы радостью я познакомился с ними лично. Прощайте, да благодарит всех вас Господь всеми благами в мире! Не забывайте душевно любящего и преданного вам друга и брата…

А.А. Керсновский

ИСТОРИЯ РУССКОЙ АРМИИ. ГЛАВА IX. ВОСТОЧНАЯ ВОЙНА. БОЕВАЯ РАБОТА РУССКИХ ВОЙСК В ВОСТОЧНУЮ ВОЙНУ (1853–1855 годы)

16 марта 1856 года был заключен Парижский мир – расплата за политику Священного союза. Россия лишилась права иметь флот на Черном море, уступала Южную Бессарабию Молдавии и возвращала Турции все завоевания на Кавказе. Русский протекторат над турецкими христианами был заменен общеевропейским, каковое обстоятельство открывало башибузукам широкое поле деятельности. В первый раз и, увы, не в последний, русский флаг спускался там, где был поднят…

Политически война была потеряна в 1853 году, когда, боясь предпринять решительные меры, наш кабинет лишь «дразнил» Турцию и давал время изготовиться всем нашим западным противникам и недоброжелателям. Приведи Император Николай Павлович в исполнение свой план внезапной оккупации Царьграда весною – ему не пришлось бы испытывать на смертном одре горечь Альмы и Инкермана. Кабинет боялся «восстановить против себя Европу» своей смелостью и добился того, что «восстановил Европу» своей робостью. Страх – плохой советник в жизни, тем более в политике. Внезапная оккупация турецкой столицы, сломив злую волю Турции, поставила бы Европу перед свершившимся фактом, а история дипломатии учит нас, что «политика совершившихся фактов! является – и всегда являлась – наиболее действительной».

Плачевные руководители нашей внешней политики совершенно не использовали в русских интересах острый и затяжной австро-прусский конфликт. После «ольмуцкого позора» (капитуляция в 1851 году Пруссии перед австрийскими требованиями по северогерманскому вопросу) возбуждение во всех кругах прусского общества против Австрии было чрезвычайным. Дружеские отношения между Николаем I и принцем-регентом легко могли преодолеть холодок берлинского кабинета к России. Угроза Богемии со стороны пруссаков совместно с угрозой Галиции со стороны собранной в Польше армии Редигера сразу свели бы на нет угрозу тылу Паскевича со стороны австрийцев в Трансильвании.

Но русский кабинет, отравленный дурманом Священного союза и отождествлявший обывательскую мораль с моралью политической, и не думал прибегать к «интригам», как тогда у нас полагали всякую политику, направленную к защите русских интересов, во вред интересам чужим.

Последний шанс на быстрый выигрыш войны нам был дан в Дунайскую кампанию 1854 года. И тут в стратегическом отношении «школа Паскевича» оказалась тем же, чем была в политическом отношении «школа Нессельроде». Сам престарелый князь Варшавский был уже далеко не тот Паскевич, что громил Аббас-мирзу и пленил эрзерумского сераскира. Немощный телом, он был еще в большой степени немощен духом. Переоценивая противника, трагически вопринимая создавшуюся затруднительную политическую обстановку, он, казалось, потерял веру в себя и в войска, потерял веру в победу – вернее, вовсе не имел ее.

Обезличенные «школой Паскевича», старшие начальники Дунайской армии «до того закоснели, что без нагоняя не могут и пальцем пошевелить», – как жаловался на них князь Горчаков. Упрек этот Горчаков мог в первую очередь отнести к самому себе. Человек храбрый и благородный (солдаты его назвали «честный князь»), он был лишь исполнительным начальником штаба, отнюдь не волевым военачальником. Имея Высочайшее повеление идти на Силистрию, он повеления этого не выполнил, боясь Паскевича, запретившего идти вперед (так молодой солдат больше боится фельдфебеля, нежели ротного), и потерял, таким образом, целый месяц.

Приказав отступить от Силистрии за два часа от штурма и более чем вероятной победы, он лишил русское оружие одной славной страницы и деморализовал войска. Слепо выполняя приказание далекого начальника, Горчаков забыл суворовское «местный лучше судит: я – вправо, ты видишь, надо влево, – меня не слушать». Впрочем, суворовские заветы совершенно были позабыты командирами русских войск середины XIX века, прошедшими школу мертвящей формалистики и линейного учения…

«К Паскевичу армия относится как-то с формальной стороны, – записывает в свой дневник Алабин, один из участников Дунайского похода, – видит в нем начальника, поставленного властью» Государя выше всех, приказы которого он должен исполнять и распоряжениям которого она должна подчиняться – и только; но не видит в нем близкого к себе излюбленного вождя, одно слово которого зажгло бы кровь каждого и заставляло устремляться хоть в пропасть…»

«Затем князь В.Д. Горчаков. Его нерешительность, какая-то порывчатость, непоследовательность всем известны. Его чрезвычайная рассеянность сделалась притчей во языцех. Его маршей и контрмаршей боятся как мучительного огня».

«Коцебу терпеть не могут. В главном штабе не видят ни одного выдающегося лица… Чего же, говорят, ждать от них, когда начнутся боевые дела, если при расквартировании войск они забыли указать квартиры целому стрелковому батальону!»

«Из армейских генералов знают только одного Хрулева, про него только и говорят…»

Странную фигуру представляет собой князь Меньшиков (Меншиков) (правнук светлейшего князя Ижорского). Кавалерист, моряк и дипломат, но обладал большим умом, обширными способностями. Но этот ум и эти способности пропали даром, их заглушило черствое себялюбие, ледяной скептицизм, какая-то бездушность, отсутствие какой бы то ни было привязанности к кому-либо и чему-либо. На примере Меньшикова мы лишний раз видим бесплодность ума, даже блестящего, при отсутствии души – бессилие знания, не согретого верой.

Командиры корпусов были ниже посредственного. Меньшиков писал Горчакову: «Очень жалею, любезный князь, что у Вас под командой ученик Куруты Данненберг и генералы V корпуса, в котором еще не угас дух Литовского корпуса…» Прибыв с корпусом под Севастополь, генерал Даненберг до Инкерманской битвы так и не удосужился познакомиться с местностью, где надлежало действовать его войскам.

Встретив Нахимова, он стал перед ним извиняться, что до сих пор не имел возможности нанести ему визит. «Помилуйте, ваше высокопревосходительство, – ответил Нахимов, – никак я этого не ожидал. Вы лучше бы сделали визит Сапун-горе». Даненберга никогда не видели на позициях, зато бездарный, но храбрый Реад был заколот в рукопашном бою. Большинство начальников дивизий и командиров бригад, проявив себя, безусловно, с хорошей стороны на бастионах и укреплениях, оказались совершенно несостоятельными в полевом бою.

У Паскевича на Дунае было до 140 000 войск. С половиной этих сил (принимая во внимание трудности довольствовать армию в Болгарии и необходимость обеспечить тыл от