Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II - Александр «Писатель» Савицкий

Именно поэтому на нашем военном сленге минометные обстрелы назывались «осадки» и «погода». Незаметно для самого себя я стал жителем войны, а война превратилась в повседневную рутину, с ее обычными ситуациями, которые любому гражданскому человеку показались бы ужасными или страшными. Вспоминая прошедшую неделю, я понял, что полностью адаптировался и готов был жить тут еще долго.

— Идите отдохните, я пока на фишке постою, — предложил Оптима.

— Хорошо, — кивнул я, мы спустились вниз, заварили кофе и стали отдыхать.

— Привет, Изер, — открыл глаза больной Урусовец, — как у вас дела?

— Брат, пока ты спал, мы потрепали знатно украинцев и даже успели отбить их накат, — улыбнулся я.

— Пропустил я веселье, значит…

— Отдыхай, восстанавливайся.

Я вдохнул ароматный запах горячего кофе, который приятно согревал руки, и сделал осторожный глоток.

— Накат! — передал сверху Оптима по рации и открыл огонь.

Я с сожалением передал кружку Урусовцу и вместе с Властью, Агарталом и Бомеделом полез на второй этаж. По дороге я вышел по рации на Флира и запросил артиллерийской поддержки. Забежав наверх, мы сразу рассредоточились возле окон. У левого окна сидели Оптима и Экзон и высматривали что-то в разведывательную трубу.

— Что за накат? — с ходу спросил Агартал.

— Да уже по ходу все, — пожал плечами Оптима. — Какой-то цирк творится сегодня у хохлов. Не успели вы уйти, я смотрю, с пригорочка два тела спускаются вразвалочку, один второму что-то интересное рассказывает и руками машет, — стал оживленно рассказывать он. — Я вам шуманул, что накат, и по ним выпустил полмагазина. В одного попал, а второй куда-то в кусты отпрыгнул. Я еще пострелял для приличия, и все замолкло.

Не прошло и пяти минут, после того как мы поднялись наверх, как из-за угла ангара выбежал наш старый пузатый знакомый и опять стал стрелять по нашей позиции. Мы открыли ответный огонь, он отбежал назад и перепрыгнул через забор.

— Воин, кто ты? — вырвалось у меня.

— Ты видел? — ошалело смотрел на меня Оптима. — Это же тот самый хохол!

— Изер — Пикше?! — заработала рация. — По перехвату — хохлы на лесопилке ждут эвакуацию. У них много раненых и двухсотых. Следите.

— Насыпьте сюда чем-то тяжелым. У нас тут киборг в экзоскелете! Мы по нему уже чем только не стреляли, а он только что перемахнул через двухметровый забор.

— Изер, какой экзоскелет? Ты о чем? — не понял шутки Пикша.

— Говорю, хохол, без каски и броника, как кенгуру скачет и стреляет, а он ростом как я, только толще в два раза.

Через полчаса группа Евмаровских пацанов начала штурм лесопилки и заскочила в первое от них здание. Мы стали прикрывать их огнем и, немного пострелявшись с ними, украинцы стали откатываться левее, в частный сектор. Двенадцать человек забежали в один из домов, и там их накрыли наши минометчики из 106-ой ВДД. Только троим удалось выбраться оттуда. Евмаровская группа зачистила второе здание, длинный ангар, и закрепилась там. Наша позиция автоматически стала тыловой, теперь в наши задачи входило прикрывать передовые штурмовые группы, которые пошли брать частник за дорогой.

61. Сливки. 1.3. Быть полезным

По прибытии в госпиталь мне удалили осколок и обработали раны на шее. Ранение оказалось не опасным — ни один жизненно важный нерв или сосуд не был задет. Уже через несколько дней я слонялся по больнице, не зная, куда себя деть.

— Руки и ноги целы, но нужно восстановиться, — сказала мне медсестра на перевязке, — так что отдыхай, боец. Набирайся сил.

— Скучно тут у вас отдыхать.

— Книжки читай.

— Да я не особо люблю.

— Слушай, — посмотрела она на меня внимательно, — ты крови боишься?

— Вроде, нет.

— Тогда давай к нам. Будешь медбратом в перевязочной. Мне одной тяжело иногда вас таскать.

— Я в этой теме не шарю, — скептически посмотрел я на нее.

— Мы тебя научим. Главное, что крови не боишься.

Все оставшееся время, пока я был в госпитале, я помогал ей и ее сменщице таскать раненых, менять им повязки и обрабатывать раны. Работа была не трудная, и мне нравилась. Я был постоянно занят делом, знакомился с разными людьми. Они воспринимали меня серьезно. Я чувствовал свою значимость и нужность, и это не давало заниматься всякой херней и мучаться бездельем.

Обычно я всегда разговаривал с теми, кого перевязывал, чтобы отвлечь их от возможной боли, когда приходилось отдирать присохшие за несколько дней бинты, да и просто было по приколу рассказать о себе и послушать их рассказы.

— А ты, вообще, как сюда попал такой молодой? Волонтер, что ли? — спросил меня взрослый дядька с позывным Рычаг из второго штурмового отряда.

— Так я и есть самый молодой среди кашников, ну, если не считать моего кента Блондина, — пожал я плечами. — Меня вообще брать не хотели на этапе отбора! Я еще удивился и говорю им: «Что надо сделать? Присесть, отжаться?» Они мне говорят: «Сколько сидеть осталось?» Я говорю: «Двадцать четыре дня». А они мне: «Лучше досиди и уже с воли придешь, как сотрудник, на других условиях и на другую ставку».

— Так это понятно, такой молодой, — с интересом слушал он мой рассказ, — моложе моего сына. Тот тоже все рвется в бой.

— Вот и меня они пытались отговаривать. Я им объясняю: «Когда освобожусь, мне это будет не интересно». Мне дали еще сутки подумать, но я в этот же вечер записал свои данные в список.

— Герой.

— А ты где воевал?

— ЖД дорогу держал у Клещеевки, возле Мариупольского кладбища, — стал вспоминать он, — тоже нам кашников привезли. Хорошие бойцы, ничего плохого сказать не могу. Сначала, конечно, всем страшно было, но они быстро адаптировались.

— Мне тоже, когда на фишке стоял первый раз, страшно было очень, когда мины полетели, а потом день-два… и я уже такой думаю: «Ну прилет и прилет. Что тут нового?» Уже стал понимать, далеко он или близко. Уже пофиг, — вспомнил я первые дни на позициях. — Самое страшное было первые разы на фишке стоять, потому что темно. Мне дали прибор ночного видения, я-то еще ничего в нем не пойму. Еще не знал, как там и что. Как должен выглядеть человек в приборе. И на каждый шорох реагировал, — улыбнулся я, вспоминая свое состояние, — такая темень, что на вытянутой руке свою ладошку не видишь. Слушаешь, а там всякие шорохи эти… Кошки, собаки ходят. Все время автомат наготове держишь, а потом привыкать начал, наоборот.

— Человек такое существо — ко всему привыкает, — морщась от боли, просипел он, — и к боли, и к радости. Ко всему. Только