8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Здание стояло невредимым. Ни единого старого шрама от снарядов на крыше. Нигде не выбиты стекла.

Те стекла были толщиной с большой палец и забраны железными прутьями, солидными, как мужское запястье. Бетонные стены исполосованы, будто форма заключенного, дорожками от слез ржавчины, сбегавших от решеток.

Очередное современное школьное здание — построено японцами, переделано Корейской войной.

Вкратце его называли Домом, а полностью — Обезьяньим домом. Жители соседней деревни иногда называли его Грузовиком, потому что здание, угловатое, сизого цвета, смахивало на гигантский военный грузовик.

В окнах второго этажа я увидела женские лица. Они вцепились в сетку, приваренную за стеклами: глаза полны безмолвного стона, пальцы сжаты добела.

Как обезьяны, забравшиеся на решетку.

Их головы покачивались, плечи подрагивали.

— Знаю, видок так себе, — шепнул мне кореец, — но ты привыкнешь.

Он сказал, что это больные женщины, что там, на втором этаже Дома, их лечат. А мне предстояло помогать, переводить, что у них за болячки, объяснял он. Моя задача была проста: переводить с корейского на английский или с английского на корейский для девушек, двух врачей и приходящих солдат янки.

На самом деле он мог вовсе ничего не рассказывать о Доме. Я все и так поняла, как только встретилась с ними взглядами. Я знала, какую боль они испытывают, знала, что это за судороги, подергивания, крики и пот, — знала, что это от избытка пенициллина в организме. Знала от начала до конца весь список их болезней. Знала, что это за Дом, для чего он на самом деле.

У меня по шее и спине пробежали мурашки, остановились где-то у талии и надолго там задержались. Я положила руки на живот, где когда-то была утроба.

Я чувствовала себя выжженной изнутри.

Дом, как и все мое существование, основывался на иронии.

В отличие от современного цементно-серого фасада внутри почти все — полы, балки и колонны — было из дерева теплых оттенков. Паркет из кедра источал приятный пряный аромат, несмотря на то что в четырех углах появились пятна крови медного цвета. Женщины рассказывали, что изначально здание строилось не для школы. Японский префект планировал поселить здесь свою любовницу, шептались они. Он хотел возвести роскошную деревянную виллу для своей наложницы смешанных кровей, но погиб в самом начале Тихоокеанской войны (мне это название казалось таким же парадоксальным, как «гражданская»), и дача так и осталась недостроенной. Намного позже ее спешно переделали в школу, где мечтали лепить из сопливой корейской ребятни верных защитников Японской империи.

А теперь — Дом. Приют для двенадцати бродяжек — хоть их число постоянно менялось. По словам нашего соволикого корейского начальника, их настоящие дома были либо разрушены во время войны, либо женщин там уже не примут из-за их двуличия.

— Звали себя южанками, говорили, что любят свободу, — объяснял он, — а сами тайком бесплатно получали мешками рис от коммунистов. Теперь здесь, в Доме, им дали второй шанс послужить своей настоящей родине — послужить солдатам главного союзника их родины, американским войскам, героям, которые пришли спасти нас из пасти коммунистов.

Начальник подчеркивал, что их здоровье — прежде всего, потому что могло прямо повлиять на гостящих янки[13].

— Вот почему у нас есть второй этаж, где мы стараемся пресекать на корню все признаки болезни.

Из-за второго этажа это здание и получило свое прозвище — и там же я впервые увидела Дженни. На самом деле ее имя было Чже Сун, но все солдаты звали ее Дженни. Со временем это переняли и мы. Я при первой же встрече увидела ее голой: голубиная грудь, по-голубиному подвернутые ступни — она смахивала на высокую птицу. В отличие от других женщин, Дженни никогда не опускала взгляд. Во время медосмотра ее глаза без стыда следили за моими и за глазами доктора-янки, будто пытаясь расшифровать в наших действиях какой-то тайный код. Я не находила себе места. Казалось, будто она видит меня насквозь, чует плутовку за моим мужским обличьем. Мысленно я пометила ее для себя Ястребиным Глазом. В медкарте я пометила ее как «здорова».

Только одна Дженни пыталась сбежать из Дома, но безуспешно. Однажды ночью меня разбудил сторож и велел бить тревогу. Он взбежал на второй этаж, я — за ним. Из зарешеченного окна я увидела Дженни. Она каким-то образом выбралась на задний двор и теперь босая бежала в лес. Ее широкими шагами неторопливо преследовал солдат, водитель грузовика.

— Беги, крошка, беги! — крикнул он со смехом, одной рукой подтягивая штаны с наполовину расстегнутой ширинкой.

Скоро они пропали во тьме леса, почти одновременно. А когда вернулись, Дженни сразу послали наверх. Там она провела следующие три дня, в темном углу Обезьяньей комнаты, и вены ее бедер набухли черным от коктейля насильственных уколов, а ее крики заполняли Дом, как бесконечный вой банши.

Дженни напомнила одну мою старую подругу. За это я ею восхищалась и жалела ее. Мне нравились ее смелость, ее упрямство. И все-таки я задавалась вопросом, можно ли на самом деле сбежать из Дома.

Ведь я думала, что уже когда-то сбежала сама.

Раньше Дома была станция — место, высосавшее мою юность досуха.

Свалка, или мясницкая, где память живет лишь дрожью и урывками.

Станция — это вкратце; полностью — станция утешения.

Мы на горьком опыте узнали, что они подразумевают под «утешением». Мы — голодные корейские девочки-подростки, уехавшие из родной страны в Японию. Нам обещали фабрику. Но оказалось что эта фабрика не для вещей, а для мужчин, японских солдат, в джунглях Семаранга, в джунглях комаров, крови и ржавого пота.

Солдаты, день за днем. Трезвые и пьяные. Иногда без глаза, без кончика пальца. Жирные руки. Пот. Сперма, соленая, как рыба, стекающая. Сначала были крики. Потом — молчание смирения. В наших венах текли опиум, пенициллин, ртуть. Нас избивали, потом пели нам колыбельную. Девушки умирали. Одна за другой. От малярии. Или от порки, или от удушения. И от всех зараз, что окрашивают между ног в черный, в лиловый цвет. От кражи утроб, без полной анестезии, когда с приоткрытыми глазами наблюдаешь, как из твоего тела вытаскивают теплый тугой комок, маленький сжатый кулачок, омытый кровью.

Самоубийство было для нас запретной мечтой.

На станции утешения я и познакомилась с Ён Маль, хозяйкой моего псевдонима — странного имени, составленного из иероглифов «дракон» и «лошадь»: их редко используют для имен девочек. Ён Маль была острячкой, шутницей. Рассказчицей, не дававшей нам заснуть. Ее так и не смогли