8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

заткнуть, даже когда оставили без двух передних зубов. Когда гас свет, она шептала, выдыхала истории нам в затылки. Текли слова: имя ее матери, вздохи ее папы, год, когда родился ее первый пони, день ее первых месячных, первого глотка вина, байки о скачках и щенячьей любви, вся нежность и глупость ее детства, истории о доме. Мы влюбились в ее щербатую улыбку, в ее смешки. Каждую ночь от ее историй весь дом был вверх дном.

Там в нас угасала мысль о родине, но Ён Маль ее раздувала. Она погибла на станции, но хотела, чтобы выжила я. Хотела, чтобы я сбежала из того проклятого места и вернулась домой. В чем-то ей повезло, думала я, ведь она так и не узнает: того, что она называла домом, больше нет — он сожран очередной войной; она не узнает, что меня швырнули обратно в те же стены, причем те же руки, которые меня спасли, — руки союзников, американских солдат, с размахом завершивших Тихоокеанскую войну.

Со временем стало ясно, почему эту работу — неофициального управляющего Домом и переводчика — доверили мне. В их глазах я была мальчишкой, не мужчиной, а значит, не стала бы лапать их мясо, их военный рацион, припасенный специально для янки. Они следили, чтобы мясо не испортилось, чтобы военные организмы оставались в здоровом и рабочем состоянии. Наверняка думали, что Дом вместе с его секретом в безопасности. Они и не подозревали, что сами впустили жучка — вредного, с мелкими острыми зубами, понемногу подтачивавшего Дом со всех четырех углов.

Когда Дженни на три дня заперли в Обезьяньей комнате, мне поручили за ней приглядывать, чтобы не сбежала опять и не погибла. В основном она была не в себе, могла только стонать или кричать. Но в редкие просветления, когда показывалась она настоящая, мы беседовали. Она меня и притягивала, и пугала: я знала, к чему приведет ее дерзость. Уже насмотрелась — и не могла позволить себе очередную утрату. И все-таки мы беседовали. И я тайком проносила еду и воду. В основном я слушала, она — говорила. Мне тоже было чем поделиться, но я старалась помалкивать — знала, что так лучше для нас обеих. Дженни, как и Ён Маль, много говорила о доме. Еще рассказала, как попала в Дом: по ее словам, всего за два мешка ячменя.

— Мои младшие сестры голодали много дней, и я была только рада взять еду и внести свое имя в список. Откуда мне было знать, что такое Намродан[14]? — стенала она. — Мне, девочке, которая еще и к школьным воротам не подходила?

Со временем я влилась в распорядок Дома, а Дженни помогла мне освоиться. К нам приходили два врача — кореец и американец. Кореец приходил чаще, всегда с медсестрой и ящиком, полным шприцев и ампул. Белый — только раз в несколько недель. Он никогда не лечил сам, скорее осматривал, читал медкарты, отмечал прогресс или ухудшение. И раз в месяц, прямо как на станции, женщин сажали в кузов грузовика и везли в большой военный госпиталь в городе, где проводился более тщательный осмотр.

Я знала, где держат медикаменты. В шкафу в импровизированной кладовой на втором этаже, у входа в Обезьянью комнату, куда меня не пускали. Ключи всегда носил при себе рыщущий по ночам корейский сторож. Думаю, он никогда не доверял мне до конца — ни с девушками, ни с ценностями. Меня это не остановило: я прирожденная карманница, без стыда переживавшая войну благодаря кражам. Я крала не только тепло других тел, но и их ценности. Их еду, деньги, лекарства — день за днем.

И отраву не назвать мне чужой — совсем наоборот. Она почти как знакомое лицо в толпе, встречающее скрытной улыбкой. Или как маленькая караульная, берегущая мой карман, полный мрачных тайн. «Мы с тобой уже победили двоих мужчин», — нашептывала она на ухо. Да, это была «она», а не «он», ведь отрава — это, как говорится, женский путь: подлый, коварный, а значит, не мужской. Для меня, беспомощной, лишенной выбора и достоинства, это был единственный мыслимый метод. Когда руки, что должны защитить, выдавливают из тебя жизнь, совесть промолчит, если воспользуешься своими последними зубами. Боже мой, отрава — истинная демократия: ей все равно, кто ты, богатый или бедный, коммунист или капиталист, мужчина или женщина, — она забирает всех.

Несмотря на искушение, я не раскрыла свою личность Дженни и другим пленницам Дома. Как бы ни хотелось их спасти, я избегала привязанности. Не болтала с ними по пустякам. Отворачивалась от их умоляющих глаз или не обращала на них внимания. Я знала, что эти лица еще долго будут приходить во сне даже после того, как развеется гарь от пожара бомбежки. Я старалась не запоминать имен — знакомые двойные слоги, которые, если не уследить, будут сами слетать с языка. Ни одного имени, кроме, конечно, Дженни.

Казалось, Дженни, как и Ён Маль, вошла в мою жизнь благодаря каким-то силам вне моего контроля. Хотелось, чтобы ее ястребиные глаза — пугающие, но в то же время волнующие — всегда оставались и коварными, и полными света. Хотелось навсегда запомнить ее такой. И когда настал день — утро ежемесячного осмотра в городе; утро, когда я связала запястья всех женщин обманчивым узлом, что легко распустится, если несильно потянуть, утро, когда я сунула револьвер начальника в трусики Дженни — револьвер без одной пули, которая теперь засела между глаз спящего охранника, револьвер, поучала я, который надо выхватить, только когда грузовик замедлится на крутом серпантине в горах, и выстрелить в затылок водителю, как только Дженни и другие женщины высвободят руки из веревок; утро, когда я скормила водителю полуправду о том, будто начальник снова дрыхнет мертвецким сном; главное утро их, если повезет, единственной попытки побега, — я сделала с Дженни то, чего на самом деле не планировала: обняла. Притянула к себе и крепко сжала, украв капельку ее тепла, но и отдав немного своего, и теперь у меня была ее частичка, а у нее — моя. Я чувствовала, как нежно мурчит в моих объятиях ее острая грудная клетка. Мы не двигались. Пусть всего на миг, но горести мира не могли коснуться нас.

Самая главная трудность состояла в самом Доме. Даже без начальника, водителя и охранника Дом никуда не денется, а значит, и мы не сбежим от него, даже покинув его стены. Поэтому я тайком сливала топливо. Что