8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Я дождалась, когда она успокоится. Издала у нее над ухом тихий высокий вздох, чтобы даже во сне обезоружить своим нежным женским дыханием. Уже собиралась как можно осторожнее прижаться к ней, сложив руки как богомол. Но в окно проникли ночные хищники. Они перешептывались, их дыхание шелестело. Я узнала шепот; я знала их язык. Это были янки, двое. Один белый, второй черный. Они сунули ей в рот скомканную тряпку. Когда ее забирали, она яростно трепыхалась, брыкалась что было сил, пока ее не утихомирили пощечиной. Через школьное окно без стекол проникли натужные звуки тихого изнасилования.

На следующее утро я рыскала по улицам в поисках тела мертвого парня. И нашла с легкостью — причем примерно моего роста. Я раздела его — длинные кальсоны, толстый жилет, штаны из мешковины. Цвета ржавчины; запаха дохлого ската. Перед тем как переодеться, туго замотала грудь хлопковым шарфом. Хорошо хоть я уже была коротко стриженная.

Я была высоковата для женщины, низковата для мужчины. Самое оно для юнца.

«Все равно я только наполовину женщина», — подумала с ухмылкой я, лишенная матки.

Перед тем как побить меня или маму, отец приговаривал, что женщины в каком-то смысле все равно что мальчишки: вечно незрелые, никогда не учатся и не растут, поэтому их нужно постоянно лупить. Будь он жив, я бы ему шепнула, что мальчишек никогда не призывают в армию — только мужчин; а их отверстия не трогают, в отличие от девичьих.

Бывало и хуже, говорила я себе. Справлюсь и с этим.

В пути с Севера на Юг я не видела ни одного не тронутого огнем, не обезображенного дома.

Небо отяжелело от шума — в нем поселились истребители-бомбардировщики: вольготно рассекая воздух, они тихо рокотали; на расстоянии, над заросшими холмами, они мурчали, как кошки, или рычали, как псы; а потом, когда не ждешь, пердели громом, издеваясь над барабанными перепонками, и обрушивали пламя на все соломенные крыши вокруг.

Спустя несколько дней я приучилась справлять нужду в кустах, не ведя и бровью, даже когда над головой завывала целая стая самолетов с их огненным пометом. Бомбежки были такими вездесущими, что в конце концов стало казаться чудом, что я еще жива[9].

Поэтому мое сердце екнуло от изумления, когда я впервые увидела поезд через границу. Меня потрясло, что из адского пламени невредимыми вышло так много людей — поезд был битком набит беженцами, их тела кишели снаружи, словно ракушки, облепившие затонувший корабль.

Я была среди сотен, что ехали на крышах товарных вагонов. С наступлением ночного холода ветер резал лицо сильнее. Но здесь красть тепло у других тел было невозможно. Приходилось выжимать все свои силы до капли, чтобы удержаться за конек стальной крыши. Не справишься — проиграешь. Я уже видела, как несколько маленьких тел пропали, остались где-то позади неустанного рокота ночного поезда. Свободные пятачки, которые они только что занимали, заполняло причитание матери.

Для меня Юг был краем незаконченных домов.

Для многих военных сирот конечной остановкой стал Пусан. Из-за далекого расположения на юге коммунисты не успели его захватить, поэтому только этот регион избежал бомбардировок. Пусанские дома, словно новоприбывший строй корейских беженцев, сбежавших от коммунистического режима, выжили: их стен и крыш никогда не касалось пламя[10].

Но домов все-таки не хватало для прибывающего потока людей. Скалистые холмы квартала Ами быстро превратились в трущобы. Каждую неделю там росли новые ряды дощатых лачуг, как грибы после ливня. Опоздавшие, не успев занять место на холмах, стягивались на кладбище. Это общественное кладбище для японцев появилось во время оккупации, а теперь оно скрылось под пон- доками корейских беженцев: крыши пондоков — из ржавых листов жести, стены — из глины и брошенных ящиков. Оккупированные теперь сами оккупировали место упокоения своих мертвых оккупантов, превратив последний приют мертвых в приют живых, надгробия — в краеугольные камни домов, чем принесли кладбищу новое прозвище: Бисок Маыль — деревня Надгробий.

Вокруг расцветали рынки — голодные беженцы собирались на улицах, чтобы продавать и покупать, менять и выклянчивать все, что только попадет им в руки. Самым популярным стал рынок Кан. Там беженцы выменивали консервы от янки: американские военные сухпайки стали одним из главных источников пищи. Деликатесом считалось мясо со спагетти в томатном соусе, не теряли популярность и сосиски с фасолью. Никогда не падал спрос на сладкую жвачку и сигареты «Лаки Страйк», а отдельные чудаки искали ворованные жетоны погибших солдат — на сувениры или открывашки для банок.

Теперь наложница не сомневалась, к кому обратиться за выживанием: как минимум ниже пояса, под 38-й параллелью, вся жизнь вращалась вокруг янки[11]. Мне было плевать, кому прислуживать, капиталистам или коммунистам, лишь бы кормили горячим и не били: на первом месте для меня было выживание.

Однажды я подошла к ним. Я верила, что меня защитит наряд мальчишки. Я спросила просто, на английском, почти без акцента:

— У вас есть работа?

Я застала их врасплох, эту кучку джи-аев[12], стоявших на перекуре у входа на рынок Кан. Лишившись дара речи, они вытаращились на меня, двое даже разинули рты, откуда клубился дым.

— Иди-ка отсюда, пацан, — ответил на корейском один из них, кореец, отмахнувшись, как от комара.

— Я хорошо говорю по-английски, — продолжила я медленно. — Сэр, мне нужна работа.

Я уже даже не боялась побоев: у меня во рту не было ни крошки четыре дня подряд.

— Где выучился английскому, пацан? — наконец спросили они, обменявшись удивленными взглядами и смехом.

Один белый, с сигаретой, свисавшей из уголка губ, поманил к себе корейца и что-то неразборчиво пробормотал ему на ухо.

Я последовала за этим корейцем с тонкими губами и совиными глазами. Он бросил с кривой ухмылкой, что работа найдется, хоть я слишком мелкий и щуплый, чтобы быть солдатом. Но с моим английским я могу быть переводчиком. Он пообещал, что у меня будет еда и крыша над головой. Мой урчащий живот согласился раньше рта.

— Ты сирота, да? Как звать, пацан? — спросил он.

— Ён Маль, — ответила я. Это было не мое имя — но и не того мальчишки.

Меня посадили в военный грузовик.

— Куда мы едем? — спросила я.

Не взглянув на меня, кореец сказал водителю:

— В Дом.

— Куда мы едем? — спросила я водителя, глядя ему в глаза, отражавшиеся в зеркале заднего вида.

Вместо ответа водитель слабо улыбнулся и издал странные звуки — обрывистые выдохи, похожие на пыхтение мелкого зверька. Сделал вид, что чешет щеку.

Тот Дом