8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Мама была права. У слов есть сила. Даже магия.

И черная магия одного этого слова захватила всю деревню.

Из-за нее стали исчезать люди: мост, эта мекка всего Хёгури, процветавшая с самого возведения, опустел в одночасье. Селянки, носившие корзины с обедом мужьям на рисовые поля, делали крюк длиной в час. Все матери в деревне запретили детям там играть, а кое-кто даже порол малышей за то, что они смотрели на надпись. Мост как будто прокляли. Будто грязь этого слова чужеземного дьявола изнасиловала, осквернила его. Как будто, лишь коснувшись ее, заразишься моральной лепрой.

Чудовище вернулось в город среди волнений, когда люди метали обвинения, словно невидимые ножи. Мама помалкивала, не желая втягиваться в это безумие. Молчание не помогло, но, если оглянуться назад, станет понятно: не помогло бы ничего. Вот что странно в подозрении. Подозрение — это на самом деле не подозрение: это уверенность в смягченной маске. Дай только срок — и рано или поздно оно перерастет в неоспоримое знание.

И очень быстро в него переросло подозрение отца.

То, что в классе английского учится еще тридцать человек — двадцать две сироты и восемь фабричных рабочих, — почему-то ничего для него не значило. Пусть все эти тридцать человек свободно разгуливали по деревне, не ограниченные правилами навязчивых родителей, — на них подозрение отца не падало никогда. Его горящие глаза с самого начала буравили только нас с мамой.

Я видела, как зеленоглазое чудовище растет, приближается к окончательной форме каждый раз, как он расспрашивал маму. Сначала — обычное детективное прикрытие: «И какой ненормальный мог сделать такое?», «Кто бы это ни был, подлеца надо сжечь заживо», «Если подпустишь нашу девочку к мосту, буду пороть тебя до слез», «Лучше ответь, кто это сделал, женщина, я же знаю, что ты знаешь». К концу недели уже обнажила свои острые зубы уверенность: «Выкладывай правду. Я великодушен я тебя прощу, дорогая, не буду наказывать», «Ну вот как мне заставить тебя говорить, не побив?», «Что хочешь, чтоб я прибил и тебя, и твоего белого дьявола? Этого ты хочешь?».

Потом он нашел словарь.

Правда в том, что сам по себе словарь английского языка ничего не доказывал. Отец и без того знал, что мы учим английский, что мама работает у пасторов в Святейшем Сердце; что благодаря этому мы платим за кров и еду, ведь того, что он зарабатывал рыбаком, едва хватало на выпивку. Он просто искал любой повод, пусть даже пустячный, — так Отелло хватило только платка жены. Мама упорно отрицала все обвинения, и он вскинулся, потребовал ответа: почему она прятала словарь на дне коробки для швейных принадлежностей, под пряжей и игольницами.

Мама не дрогнула. Тогда отец сорвался.

Он поволок ее за волосы к мосту, размахивая словарем, словно уличный проповедник — Библией, отбрыкиваясь от меня, когда я без толку пыталась укусить его за руку, пнуть по лодыжке, спасти маму.

— Ты что, не видишь? Не узнаешь собственный почерк, мелкая грязная дрянь? — ревело чудовище, колотя ее лбом о бетон.

— Нет, не вижу, пожалуйста, это не я, — умоляла мама.

— Не видишь? Так сейчас увидишь, — ответило чудовище.

Он избивал маму словарем по лицу. Когда обложка стала скользкой от крови, он запустил книгу в ручей и дальше бил голыми руками.

Остановился он, только когда ни мама, ни я уже не могли издать ни звука.

И я слышала, как он, запыхавшись, прошептал ей на ухо:

— Еще раз мне соврешь — сдам тебя япошкам. И будет твоя дочурка расти без мамы. Задумайся.

В тот день под мостом мама лишилась глаза.

А я — последней надежды на Божью помощь.

С тех пор я знала, что рассчитывать могу только на себя.

Лишь через три дня мама пришла в сознание. И в ту третью ночь я вновь увидела отвратительное зрелище: чудовище спало с мамой, приклеившись к ней, как изголодавшаяся пиявка, крепко обвив рукой ее шею.

Я смотрела на них, погруженных в сон. И меня наизнанку выворачивало от презрения.

На безмятежном лике чудовища была слабая улыбка. «Твоя мама у меня, — будто шептало оно притворным сюсюкающим голоском, источающим яд, как жадный младший братик, которого у меня никогда не было. — Она моя, она принадлежит мне. Тебе никогда не вырвать ее из моей хватки».

И впервые в жизни я испытала презрение к маме. Ненавидела ее за то, что она не может сбросить руку этого дьявола; ненавидела ее за бессилие.

Тогда, не сходя с места, я поняла, что делать. Что должна сделать, пока чудовище не выдавило из мамы весь сияющий свет, пока чудовище не задушило любовь к ней во мне.

Я снова выбежала в сырую тьму. Бросилась к березовой роще, где чувствовала себя дома больше, чем в родном жилище. Там, среди зелени, где процветали маленькие мрачные жизни мха и грибов, там, где я обязательно нашла бы превосходную землю.

Но в этот раз я искала не землю. А запах.

Запах согретой солнцем помойки — слегка приторный, отвратительный. Запах прогорклого кунжутного масла, ферментированной сои. Я искала «змеиный арахис» — санак. Растение, получившее свое название за уникальный аромат: ядовитую родственницу лечебной травы сахва — «змеиного цветка».

Только люди с обостренным обонянием, как у меня с мамой, могли распознать в ней опасность.

Но сделать дело под силу было только мне — маме помешало бы ее избыточное сострадание. Выходит, я могла поблагодарить отца хотя бы за то, что я и в самом деле была его дочерью, в наших с ним венах бежала одна кровь. И его кровь помешает избыточному состраданию, которое я унаследовала от мамы, помешает пожалеть дьявола, который жалости не заслуживал, этого дышащего перегаром демона, которого я собиралась изгнать.

Впоследствии я слышала, что у всех убийц — на их собственный взгляд — были уважительные причины для преступлений. Я не исключение: я верила, что мое решение можно оправдать, хоть и не простить. И, по правде говоря, совесть меня особо не мучила.

Но, наверное, разница между мной и убийцей- психопатом в том, что совесть все же мучила меня за то, что меня не мучила совесть. К тому же я не получала никакого удовольствия от процесса. Как я слышала, для психопата главное — процесс, наблюдать, как страдает и умирает жертва.

Как бы его ни презирала, я не хотела видеть, как он умирает. Поэтому с утра пораньше состряпала ему завтрак и