8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

И нас встретила не самая приятная картина.

Его губы, покрытые паутиной крови и пены, ярко розовели. Как и глаза, закатившиеся так, что было видно только белок. Веки отказывались закрывать эти два воспаленных шарика, как я ни старалась. В конце концов я сняла с него теплый жилет и накинула ему на лицо.

Мама не была дурочкой. Сразу поняла, что случилось. Два дня она ходила как в тумане, отказывалась со мной разговаривать. Но я знала, что в конце концов мы помиримся — нужно было время, чтобы свыкнуться с новой реальностью.

Мы не могли устроить похороны, и пришлось сказать соседям, что отец опять уплыл охотиться на китов. На третью ночь, когда деревню окутала полуночная мгла, мы завернули тело в мешок из- под картофеля, оттащили в березовую рощу и зарыли как можно глубже.

По дороге домой, пока мы плелись бок о бок в тишине, я гадала, когда его тело исчезнет без следа. Решила, что в тепле и влажности густой березовой рощи он станет един с землей уже скоро. Между ним и землей был лишь мешок — может, не успеет пройти и полгода.

Я представляла его лицо под землей, его закрытые глаза. Скорее всего, сначала ничего не останется от щек и губ, и тогда земля проникнет в рот, словно он ее ест. Его истлевающие останки, отваливаясь от костей, смешаются с почвой, испортят мое идеальное лакомство.

А затем перед мысленным взором ожил мой худший кошмар.

Я погрузила пальцы в мягкую землю под березами, зачерпнула горсть, чтобы поднести к губам. Но, подняв руки, увидела, что по пальцам бежит черная кровь отца.

И вот тогда, в тот момент, когда передо мной предстал цвет моего греха, я перестала есть землю.

Третья жизнь

Дом вверх дном

(1950)

Мы редко спали, имея крышу над головой, чаще ночлегом были заброшенные дома, разрушенные пожаром. Над нашими хмурыми лицами, погруженными в сон, дрожал звездный свет. Мы высыпались вопреки ночному холоду, который лился в провалившийся потолок. Питались чем могли. Выживали.

«Мы» во время Корейской войны было неуловимым понятием. Это могли быть и южане, и северяне, и коммунисты, и капиталисты — неважно. Каждую ночь я пыталась образовать «мы» с незнакомцем, с другим человеческим телом в бледной тьме рядом с моим, чтобы согреться и защититься от одиночества. Сначала я сворачивалась клубком, мягко прижимаясь к спине соседа руками и ногами, и, если он не отдергивался, придвигалась к теплой спине животом, медленно обхватывала обеими руками за плечи. Большинство, к моему удивлению, не возражали. На следующее утро мы могли насмерть драться за корешок ширококолокольчика, но в бездомной ночи были лишь теплыми телами, которым не хватало человеческого тепла. Иногда, когда сосед засыпал мертвым сном, я запускала пальцы в карманы и вытягивала все ценности: сласти, серебряные монеты, пузырек змеиного масла от брюшного тифа.

Помню, что обсуждала эту войну еще до того, как она началась. Тогда я была юной и наивной. Училась английскому у пастора Пелтье, канадского миссионера, который управлял сиротским приютом и спичечной фабрикой в моем родном северокорейском поселении. Вкратце познакомив нас с историей Америки, он рассказал и о странной войне, в которой брат шел на брата. Война не всегда бывает между разными странами, подчеркивал мсье Пелтье, и его молочная кожа розовела, как зад поросенка. Люди с Запада называют такие войны гражданскими, говорил он, и мой подростковый разум тайком посмеивался над глупостью белых, над нелепой иронией подобного названия для братоубийства — «гражданская война», над тем, что она на самом деле еще страшнее, чем обычная[8].

Сначала война казалась просто помехой. Когда я вернулась на родину после многих лет отсутствия, товарищи с красными нарукавниками уже проникли в повседневную жизнь селян, принуждали к обязательным собраниям и еженедельным митингам, часто заставляли стоять в карауле даже замужних женщин. И тогда местные начали исчезать. Некоторых северных мечтателей влекли слухи о теплом юге, где не было партизанских обязанностей, например мою мать с сестрой, которые, по словам соседей, уехали на юг давным-давно.

Люди испарялись все чаще. В соседнем селении пропала целая семья разом — люди шептались, что из-за шальной ракеты. После нескольких месяцев постоянных фейерверков над головой местные наконец увидели первых янки — и тогда началось то, что они назвали распиливанием. Поселение разделилось надвое, словно нищая наложница у двух хозяев, которая мечется и не знает, за кого держаться ради выживания. Днем по деревне рыскали на военном грузовике янки и солдаты с юга, раздавали провизию и расспрашивали, а когда темнело, выходили истощенные партизаны, прятавшиеся в горах, и бродили вокруг деревни, словно голодные духи, собирая еду и сведения. Семейная распря, мелкая соседская ссора перерастала при странных обстоятельствах в кровавую катастрофу. При свете дня селянин обвинял соседа в том, что тот поддерживает коммунистов; при свете луны сын жертвы доносил, что сосед — приспешник янки. Подозреваемые коммунисты уезжали на военном грузовике и больше не возвращались, а многих предполагаемых любителей янки казнили на месте. Шли поиски предателей, кривой серп войны каждый день непредсказуемо проносился из стороны в сторону, выкашивая селян.

Я отказалась быть беспомощной жертвой. Я направилась на юг — в моих мыслях еще жила детская мечта о воссоединении с матерью и сестрой.

Днем я шла и собирала подножный корм, с каждым днем расширяя рамки понятия съестного: от ячменки до диких яблок, от вареной крапивы до древесной коры. Ночами я крала тепло у незнакомцев под пепельно-серым лунным светом, сочащимся в сожженный дом.

Но в ту ночь, когда я решила стать мальчиком, я ночевала не в жилом доме. Раньше это была школа. До сих пор — мой самый просторный ночлег. Когда-то это было современное школьное здание, построенное японской армией во время Второй мировой войны, потом его переделали в казармы янки, а теперь, посреди Корейской войны, оно превратилось во временный лагерь беженцев. Я лежала в классе, глядя на залатанную крышу, на пробитую снарядом дыру, прикрытую листами гофрированной жести. Но за жестяной кровлей я все равно чуяла бледную луну. Окна с выбитыми стеклами впускали ее ледяное дыхание, отчего я вновь изнывала по человеческому теплу.

И я нашла идеальную спину. Это была женщина — не молодая и не старая. У нее были округлые мягкие плечи. Каждый раз, как она ворочалась, колыхались ее бедра.