8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

— Но я ничего не понимаю. Чем ей здесь было заниматься?

— Мне-то откуда знать? Блин. — Его пальцы нервно барабанили по деревянной скамье, дыхание присвистывало. — Хотя бы понятно, чего эта стерва такая сильная, такая быстрая и все дела. Ее так и не нашли.

И тут мои веки затрепетали, как крылышки мотылька.

— Брат услышал, как она взвизгнула после выстрела. Но все-таки сбежала. И ее не нашли. Ни капли крови. Может, пуля только оцарапала. Надо было изловить сучку. Чертова шпионка коммунистов — чуть моего брата не прикончила, представляешь?

Глядя на Ёна, я почувствовал укол совести. В тот момент мне было плевать, даже если бы Вана застрелили. Было плевать, если бы Ён умер самой медленной смертью от тысячи раскаленных игл, — лишь бы выжила Ялу.

В тот миг я заключил сделку с Богом, хоть прежде даже не знал, что в него верю: хоть бы он позволил ей выжить, пусть в будущем наши пути не пересекутся никогда; я смогу жить счастливо дальше, не услышав от нее больше ни слова, лишь бы она выжила.

Мне было плевать на политику, на идеологии, проложившие границу. Пусть она враг — я хотел чтобы она жила.

Ён еще какое-то время трепался — о торговле которой занялся с братом, о разных девушках, с которыми встречается, а я с каждой секундой отдалялся от него все больше.

Только когда Ён попрощался, я заметил, что на его лице промелькнула его юная, добрая версия. Он сказал, как рад, что у меня все хорошо, сказал, что вряд ли я его еще увижу в школе. Мне было и радостно, и грустно видеть, как он уходит.

После его ухода я остался в темном дворе. Любовался луной, окаймленной сероватым маревом, такой полной и спокойной, безразличной к драме смертных внизу, на границе. Всасывал бледное свечение, пока не защекотало легкие, и знал, что она всегда останется прежней, прекрасной и бессердечной, и на следующий год, и еще через год, пока мы угасаем, расстаемся или попросту меняемся.

Я вернулся в дом. И заплакал.

Я чувствовал, как маленькое чудовище, трепетавшее у меня в кишках, теперь пульсирует в мягком центре груди. Это была та крошечная пташка детства, которую я заслужил, но которой был лишен. Отныне я знал, что уже не ребенок.

Проснулась младшая сестра, которой на неделе исполнялось четыре. Уставилась на меня спросонья, приоткрыв рот. Присев ко мне на колени, быстро огляделась, машинально проверяя, нет ли рядом отца. Теперь совсем ничего не понимая, она положила ручку мне на плечо, все еще молча содрогавшееся, а второй нервно сжимала свои стылые босые ступни. Я увидел, как ее глаза наполняются знакомым ужасом. И понял, что теперь мой черед утешать ее, говорить, что все будет хорошо. Я обнял ее, гладил по волосам кончиками пальцев, как когда укладывал спать, и твердил:

— Ялу, милая, Ялу, Ялу.

Первая жизнь

Когда я перестала есть землю

(1938)

В детстве я ела землю.

Не из-за бедности и не из-за любопытства: меня просто что-то заставляло — как когда хочется пить.

Время от времени мой организм мучился от жажды земли, и у меня не оставалось выбора, кроме как исполнить его желание.

Но это не значит, что я только набивала живот: я смаковала запах, вкус и текстуру, как ничто другое в мире. Умение различать нюансы с раннего возраста помогало мне освоить искусство поедания земли. Знаю, это трудно понять негеофагам: они-то обычно считают, будто мы накидываемся на землю, как слепые от голода гиены на мясо.

Но я никогда не набивала полный рот: всегда щепоть, редко больше ногтя, едва ли тяжелее медной монетки в десять вон. Только так можно во всей полноте оценить привкус ржавчины — размазать мелкие гранулы по языку, позволить нёбу прочувствовать консистенцию, одновременно и нежную, и колючую.

Я всегда дожидалась идеальной земли. Когда вязкость будет как у риса жасмин на пару — такая лепкая, чтобы и скатывалась в шарик, и при этом крошилась, развеивалась от одного дуновения. Сильная влажность портит землю, превращает в слякоть, которую рот ассоциирует с дерьмом. Оттенок должен быть на первый взгляд коричневым, каку молочного шоколада. Но приглядись — и различишь крошечные разноцветные частицы. По большей части — орехово-коричневые, придающие щепоти узнаваемый теплый, ореховый вкус. Черные — как темные лошадки, чьи грубые копыта топчут по языку черно-кофейной горечью. Белые гранулы, блестящие, как самоцветы, но твердые, как кремень, — самые редкие: они придают гладкую, металлическую пикантность — словно кровь на губе. Правильная пропорция способна сделать из щепоти крошку рая во рту. Я обожала, когда земля ползла, шершавила по нёбу, словно ласка кошачьего языка. Хоть я и знала, что это вредно для зубов, остановиться просто не могла.

Отец думал, это все дело рук мстительного призрака. Деревенские старики соглашались: говорили, именно так дух недоедавшего ребенка обычно мучает живого — стараясь унять свой голод пожиранием земли. Отец сказал, духа надо изгнать. И каждый раз, застав меня за поеданием земли, порол до визга. Но порка меня не останавливала. Делала только хуже, добавляла к поеданию земли азарта, тайного удовольствия запретного плода.

Отец меня не знал. У нас не было ничего общего, кроме бегущей по венам крови — он сам так и говорил. Он был безграмотным рыбаком, не верившим в важность образования. Он жил в простом мире, умел видеть его только черно-белым, не различая оттенков серого. Пил, чтобы напиться, ел, чтобы насытиться. Не ценил разнообразие привкусов еды и напитков, а такие слова, как «тонкость» и «нюансы», для него и вовсе не существовали. Он бы никогда не стал ценителем хоть чего-нибудь в мире. Он был не такой, как я; не такой, как мама.

А вот мама была утонченной. Она во всех мелочах различала вкусы и ароматы. Это она научила меня отделять лечебные травы от их ядовитых родственников: сахва пахнет горько, а санак испускает резкий ореховый запах, как ферментированные соевые бобы, объясняла мама, хмурясь. Еще она показывала, как отличить хорошую хурму от плохой, даже не касаясь: у зрелой стебелек бурый и засохший, видишь, а сам фрукт наливается чуть ли не киноварью. Я, ее ученица, наблюдала и наслаждалась миром, полным красок, раскрыв глаза в поисках малейших оттенков. В нашем с ней мире красный цвет никогда не был просто красным — он был киноварным,