8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Потом, схватившись за живот, упала Ми Чжа. Ее, самую маленькую и милую на станции, нам не хотелось терять больше всего. Но ее притянул к земле узел боли между ног. Все утро она стонала, свернувшись на полу, как креветка. На ее колени стекала струйками кровь. Когда ее забрали Дзёба-сан и врач, многие плакали — больше всех, конечно же, Ён Маль. Через полчаса Ми Чжа вернулась — все еще обхватив живот, ссутулив плечи, но улыбаясь. К нашему наивысшему облегчению, оказалось, что это не серьезная болезнь, а всего лишь первые месячные. Ён Маль долгие десять минут держала Ми Чжа в объятиях, не говоря ни слова. Ми Чжа было двенадцать.

Но ангел смерти спустился за другой девочкой. Ею стала На Ми, месяц спустя. На Ми, самая умная, говорившая по-японски лучше всех, мечтавшая стать первой женщиной-врачом в родной деревне, когда закончится война. У На Ми разбухал живот, неделями шла кровь. Когда она потеряла сознание из-за растущего жара, врач забрал ее, только чтобы вернуть через час — в полузабытьи, в бреду от боли. Если он что-то и сделал, ей это не помогло, а то и стало хуже. На Ми умерла через неделю, с промежностью черно-лиловой, как небо в грозу.

Война тянулась, притупляя наши угасающие надежды, а жестокость солдат только росла. Изнасилования сопровождались побоями и руганью. Наш хлипкий ночной покой все чаще нарушался вторжениями завывающих пьяных офицеров. Я чуяла их страх — намек на слабость, замаскированный излишней грубостью. Только тогда они казались хотя бы отдаленно человечными.

Однажды ночью ко мне пришел офицер Канеда он еле стоял на ногах.

— Раздень меня, Каё, — велел он удивительно нежно.

Я знала, чего он хочет: чтобы я сыграла нежную наложницу, которая снимает с него вспотевшую от войны одежду, обмывает усталые ноги, без конца повторяя слащавую ложь о том, что все будет хорошо. Я отказалась.

— Не стану, — сказала я. Если насилуют, так пусть насилуют, думала я, мне это не остановить. Но заискивать, угождать — уже другое дело.

Его глаза стали щелочками, зрачки поблескивали, темные, как тюленья шкура. Дальше все было ожидаемо: пощечины и удары, теплый металлический привкус крови из десен. Я слышала, как его искривленные губы фальцетом передразнивают мое «нет». Сжав меч, он выхватил его из ножен единым плавным свистящим движением.

Вот и моя очередь, подумала я. И закрыла глаза.

Они снова открылись, когда раздался голос.

— Давай, убей меня, — сказала она зловеще.

Я даже не узнала ее голос, несмотря на знакомые хрипотцу и скрежет. — Разве этим не голову врага рубят? — продолжала она. — Ты собираешься замарать драгоценный меч, дарованный императором, кровью маленькой беспомощной дзёсонпи[17]?

Канеда застыл, уронив челюсть. Кончик меча вопреки его воле уже опустился к полу.

Деревянный голос Ён Маль продолжал:

— Что ты за мужчина? И еще зовешь себя офицером императорской армии? Позор.

Передо мной стояло тощее тело Ён Маль, выставив пах к поникшему мечу.

Лицо Канеды пошло пятнами. Я видела, что его шок проходит.

— Ах ты грязная дзёсонпи! — рявкнул он, и его голос задрожал вдоль стен. — Да как ты смеешь порочить имя императора своим поганым ртом?

Его руки сжались на рукоятке, пальцы побели. Потом он медленно поднял меч, поднес его изогнутое лезвие к подбородку Ён Маль.

Она медленно, со слабой улыбкой выгнула бровь. У меня в голове мелькнула мысль: «Она хочет умереть».

— Ну так давай. Покажи, на что это похоже. Сердце — вот здесь. — Она рванула ворот свободной блузки, оголяя левую грудь — истончившуюся и пожелтевшую кожу, покрытую сигаретными ожогами.

На следующий день я перебирала в мыслях всевозможные «почему». Из-за ее необыкновенного голоса, полного жуткой безмятежности? Правда ли она была готова умереть? Почему он заколебался? А самое главное — почему убрал меч? Я и Ён Маль— как мы с ней пережили ту ночь?

Вскоре я заметила, как, закашлявшись, Ён Маль сплюнула сгусток крови.

— Не подходите! — крикнула она нам. Туберкулез. Он начался после ее приступа малярии. — Мне немного осталось. Я себя знаю, — пробормотала она. Шумно выдохнула — то ли вздохнула, то ли фыркнула, я не знала.

— Вот почему ты не боялась, — сказала я ей — и себе.

— О, милая моя, я боялась, — улыбнулась она. — Сказать по правде, я думала, у меня сердце выскочит из груди.

— Тогда как?

— Ну, я подумала: я знаю, что все равно умру, так какая разница? Плюс этот трус знал, что у меня туберкулез. Не хотел, чтобы его забрызгало моей кровью. — Она подмигнула, показав свою щербатую улыбку. Эта обезоруживающая улыбка, которая так и лучилась детской игривостью и невинностью, и станет ее образом, что я буду носить вместе с ее именем. Ён Маль скончалась месяц спустя.

Истории не спасли ее, зато спасли множество других на станции, включая меня.

Но жизнь после ее смерти уже не была прежней. Наши ночные разговоры часто перемежались паузами. Никто из нас не был и вполовину настолько открытой и одаренной рассказчицей, как Ён Маль. Тишина ночей то и дело напоминала о ее отсутствии. А еще лишила дара речи Ми Чжа. Она перестала разговаривать — похоже, с головой погрузилась в смирение, наверное единственный вид пассивной агрессии, на которую она была способна.

Узнав о болезни Ён Маль, офицер Канеда начал посещать по ночам меня. После ее смерти его визиты стали рутиной. Я знала, что я лишь запасной вариант, замена его отсутствующей фаворитки, обладавшая тем же упрямством, которое так раздражало и в то же время дразнило, теми же грубоватыми чертами лица, что напрашивались на его просчитанные удары, теми же высокими скулами, что сияли белизной под газовой лампой. Таких, как мы, он особенно любил мучить, приручать, трахать. В очередную хмельную ночь Канеда ляпнул, будто это он создал меня и Ён Маль.

— Это я назвал ее Анзу, а тебя — Каё, — пробормотал он и принялся выспрашивать, знаю ли я, как это переводится.

Я ответила, что и знать не хочу, но он все равно сказал:

— Прощение, Каё, прощение. — Он вперился в меня глазами, полными липкой ностальгии, словно ждал, что я кивну.

Я ответила, что «прощение» — мое самое нелюбимое слово. Фальшивое, выдуманное. В ту ночь на моей груди осталась дюжина сигаретных ожогов, прямо как у Ён Маль.

Когда ежедневно утопаешь в страданиях,