8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Она снова всматривается в его лицо. Она уже полюбила отметины у него над бровью. Они нравятся ей на ощупь. Это одна из черточек, что делают его им, думает она. Она гадает, почувствовал бы он то же самое по отношению к ее шрамам, если бы знал. Наверное, да. Но рисковать не хочется — пока. Пусть сперва его чувства к ней снова окрепнут, прежде чем она раскроет то, что его потрясет.

Она тронута, что он заметил ее обувь. С первого же взгляда. Благодаря им он и назвал ее по имени. Ён Маль! Он произнес имя едва слышно — голос хриплый, глаза на мокром месте. Видимо, обувь решила все. Это он пошил башмаки ей в подарок. Он сам выбрал телячью кожу, темно-бордового цвета. Он решил сделать мыски округлыми, а не острыми, как было принято в дамской обуви того времени, чтобы в них она могла даже ездить на лошади. Теперь-то башмаки и не узнать, стертые временем и войнами. Их переливающийся бордовый цвет стал заплесневело-горчичным. Не каблуки, а без пяти минут дыры. И все же он узнал их — или то, чем они были. Ничего удивительного, что ее так трогает такая внимательность. Трогает до глубины души.

Впрочем, что иронично, та же внимательность не дает расслабиться. И она решает отложить разговоры до ночи. Они лежат лицом к лицу, она — спиной к окну, чтобы лунный свет проливался на его лицо, а ее лицо оставалось в тени. Так она сможет ловить каждую его реакцию, а он не увидит ничего. Первым делом надо испытать свою правдоподобность. И она решает с этим не тянуть. Ставит вопрос ребром.

— Я сильно изменилась? Выгляжу иначе? — спрашивает она. Спрашивает приветливо и спокойно, но сердце так и рвется из груди.

— Да, — медленно отвечает он. Он вспоминает, что в течение дня подмечал на ее лице особенности, которых не было раньше. Маленькие круглые точки, напоминающие оспинки. А можно сказать, что это мелкие ожоги от разлетевшихся искр. Второе кажется более убедительным, учитывая бесконечные бомбежки времен войны, воспоминания о которых еще болезненно свежи в его памяти.

Да и говорит она иначе. Ее голос как будто смягчился. Лишился прежней звенящей силы. И все-таки он знает, что она пропала еще подростком. А теперь она зрелая женщина. Некоторые перемены естественны и неизбежны, убеждает он себя. Здесь важнее то, что он чувствует. А чувствует он всю ту же энергию, все тот же восторг. Без нее, в постоянном ожидании, любовь пустила корни глубже.

— Ты стала еще прекраснее, — говорит он.

И снова она чувствует, как сердце уходит в пятки, как ее охватывают и радость, и печаль. С губ слетает странный смешок, отчего она напоминает девочку, счастливую девочку. А она и правда счастлива; и еще ей очень страшно. Она спрашивает себя, заслуживает ли такое счастье. И хочет верить, что да.

Она быстро учится. Послевоенный Пхеньян — прекрасное место для человека с ее складом ума. Всего пару лет назад здесь были руины: после ковровых бомбардировок американских ВВС во время Корейской войны от города камня на камне не осталось. У войны не было удовлетворительного завершения, злорадствующего победителя: кровавый пат привел к перемирию между США и Северной Кореей, после чего страна осталась разделенной надвое. Но народ Северной Кореи не терял духа, распаленный идеологией и пропагандой Коммунистической партии, тогда еще молодой и красивой. Партия сказала, что они справятся сами, в отличие от неверного южного брата, который уже побежал клянчить помощь за рубежом, особенно у янки. Народ и техника работали как единое целое, чтобы сделать страну величайшей в мире; «Рай рабочих на земле» — гласил их девиз, горящий красными буквами над воротами каждого завода и лаборатории, наряду с другими лозунгами — хвалами отцу-основателю Ким Ир Сену. Партия постоянно снабжала народ словами и образами, осуждавшими их брата-предателя; народ точно знал, что на улицах Сеула до сих пор полно голодных сирот и попрошаек, тогда как в их городе-чуде, Пхеньяне, каждый день вырастает новое современное здание. Ей, как и многим другим, нравится город, хоть она и не поддается пропаганде, звучащей на каждом углу: она знает иностранные языки, уже повидала мир и не может верить им всей душой. Но ей не составляет труда подыгрывать, раз город стал убежищем для их любящей крепкой семьи, какой у нее никогда прежде не было.

Они живут в одном из пхеньянских домов-«гармоник». Дом напоминает край губной гармошки: череда прямых линий, ломающихся под углом, — все ради эффективности, ничего — ради уединения. Жилые помещения разделены хлипкими стенами, словно зерна в кукурузном початке, поэтому подслушивание — обыденная часть жизни, как и затхлый воздух длинных узких коридоров — этих вагонов-теплушек, куда редко проникает солнечный свет. Порой ночной сквозняк, проносясь из одного конца коридора в другой, завывает высоким фальцетом, словно и впрямь играет на губной гармошке.

Но для нее это счастливый дом. Ее место, куда каждый вечер возвращается любящий муж, чтобы его встретила радостная жена. На людях муж немногословен. Собственно, чиновники партии, главные клиенты его ателье, уставшие на работе от бьющихся за повышение лицемеров, уважают его за трудолюбие, но больше всего — за молчаливость. Но дома, в постели, когда выключается свет, ее муж — один из самых славных собеседников на свете. Он делится с ней честными (иногда даже опасными) взглядами на жизнь, на мир. Однажды ночью он шепчет ей, как скучает по настоящему кинематографу.

— В прежние времена, — он понижает голос до шелковистого мурчания, — фильмы могли быть о чем угодно.

Он говорит о европейских и даже американских картинах, которые видел в молодости, о захватывающей истории Скарлетт О’Хара, о нежноголосой Дороти и ее Волшебнике, о вымышленном подземном городе Метрополисе, который, как она с иронией замечает про себя, чем-то напоминает их родную столицу.

— Хорошее кино с легкостью переносит тебя в другое место и время, — ностальгически вздыхает ее муж.

Как грустно, что теперь партия клепает фильмы, преследуя свои политические цели. Она кивает его кощунственным размышлениям, борется с желанием рассказать свои истории о кино — те, что узнала от мамы, которая выросла в Сеуле[18].

Обычно она может слушать его всю ночь. Она обожает, как он говорит: как по писаному, оживляя фразы словами и метафорами, которыми другие почти не