8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

выживать. Еще Ён Маль научила тому, что некоторые голоса нельзя заткнуть. Такие лучше умрут, чем замолкнут, — похоже, это в конце концов и выбрала сама Ён Маль. Казалось, они были самыми близкими людьми на свете, ведь все последние годы они провели рядом, нашептывая друг другу истории. В стенах станции Ён Маль была для девушек мудрецом, а она — ее восторженным писцом. Преданная своему делу, она высекла на памяти каждый пустяк из историй Ён Маль. Так Каё и выжила на станции: спрятавшись в прошлом Ён Маль, воображая себя в ее башмаках.

Но даже когда она забирала кожаные башмаки, та мысль еще не пришла в голову. Перед смертью Ён Маль подарила свои знаменитые башмаки — свадебный подарок от любящего мужа — подруге Ми Чжа. А когда Ми Чжа погибла во время авианалета, Каё разула ее и обулась в них сама. Ей просто хотелось иметь что-то осязаемое, что напомнит о Ён Маль и Ми Чжа. А мысль расцвела где-то во время второй войны, когда все вокруг вновь обратилось в огонь и серу. Требовался новый клочок надежды, но в этот раз весомей. И она пообещала себе найти величайшее счастье, даже если придется до конца жить другим человеком. «Я забрала ее туфли — почему бы не взять и ее жизнь?» В этой игре, думала она, никто не пострадает и все останутся в выигрыше, если все разыграть правильно. Она хотела считать это главным подарком от Ён Маль.

И все-таки теперь она задается вопросом: неужели я буду разделять счастье с личиной Ён Маль до самого конца?

Раньше она радовалась, что частичка подруги живет в ней даже после смерти, будто любимый дух. А теперь, когда она заполучила любовь, к которой так стремилась, это благословение стало тяготить, как очередной скелет в шкафу.

Это история о родинке.

Размером с горошину, светло-лилового цвета. Он до сих пор помнит ее на ощупь: как она выпирала под пальцами, упругая и дерзкая, если нажать, и в то же время податливая, если приласкать. Маленькая черточка, благодаря которой он запомнит ее навсегда.

И когда гаснет свет и спадают одежды, его пальцы вновь ползут по знакомому пути к ее подписи, к ее зернышку красоты. Пока голова как в тумане, его руки помнят. Спешат по впадине между ключицами, маленькими торчащими грудями — даже не помешкав и не вздрогнув на лежачих полицейских ее шрамов, на шершавом завихрении, расцветающем у пупка, — и наконец прогуливаются справа у лобка. Если точнее, там, где нижний край кости встречается со складкой — а если пройти по ней, она приведет к пушистым волосам. Там-то и живет ее маленькая прелестная родинка.

Но родинки нет.

Руки в изумлении спешат влево, нашаривают признаки крошечного капризного бугорка. И не находят вновь.

И он спрашивает себя, неужели все это время был слеп.

И уже знает ответ.

Она казалась той же — но и другой. Та же форма лица, те же плечи, смех, знакомая смекалка. И при этом странная застенчивость: он ловил ее застенчивые взгляды, порой она даже краснела. А еще она так смотрела на него, стоявшего в западном костюме в своем ателье, — смотрела, приоткрыв сколотый передний зуб, — так, будто никогда не видела таким нарядным. И все-таки в его мыслях единственным виновником всегда было время. Ведь говорят же, что за десять лет могут измениться даже гора и река, рассуждал он. Собственно, эта новая грань даже очаровывала. А еще она казалась красивее. Ему нравилось, что ее кожа стала более темной, сияющей, отполированной солнцем. Его радовала эта улыбка, детская и самозабвенная, когда она вплывала в ателье и ее лицо озарялось искренним удовольствием. Ее энергия оказалась заразительной — даже сдержанный господин Син, застигнутый врасплох, подхватывал ее улыбку и цеплял себе на лицо. Ён Мин почувствовал легкий укол ревности, и это его удивило и в то же время взбудоражило.

Она стала слушать. Раньше, несмотря на молодость, Ён Маль больше говорила, чем слушала, всегда готовая увести разговор в нужное ей русло. Он с удовольствием передавал руль ей и пускал свои мысли дрейфовать в течениях Ён Маль: она всегда была умелой рассказчицей, одаренной обезоруживающей честностью и безобидными преувеличениями. Но теперь, после возвращения, она почти не говорила о себе. Наоборот, ей было достаточно слушать его: бесконечные эпизоды его унылой жизни, списки его желаний в настоящем и прошлом, — то ли приступ ностальгии на склоне лет, то ли маленькое словесное восстание, благодаря которым люди ищут смысл в своем абсурдном мире.

Порой, перешептываясь с ней, он ловил в ее глазах тоску: они распахивались, потом дважды моргали, быстро и уверенно. Он чувствовал, как из нее рвутся слова. Но она всегда сдерживалась. Хотелось умолять ее облегчить душу, позволить разделить с ней ее бремя, но Ён Мин не смел. Не хватало ее спугнуть, еще сильнее отяготить настрадавшийся разум. Ён Мин не мог позволить себе утратить ее вновь. Он бы никогда себя не простил. А значит, рассудил он, остается только ждать. Пока она не примет решение сама. И какую бы правду она ни решила раскрыть, как бы ни решила ее поведать, он готов принять все. Без вопросов, без оговорок. Так он всегда верил раньше — ничто не важно, если она вернется живой.

Он гадал, как бы она поступила, если бы знала, что он знает. Думал, что, возможно, где-то в глубине души она и так догадывалась, но просто слишком боялась признать. Ему было не понаслышке знакомо нежное утешение отрицания, отсрочки встречи с реальностью. Пусть и расплывчато, но он все-таки знал, зачем забирали тех девушек, почему отец Ён Маль торопился выдать ее замуж: пусть девушки не уцелели, но уцелели слухи о том, что с ними случилось. Никому не повезло сбежать и вернуться, разнести жуткую правду о том, что пережили их тела. А если они и возвращались, то не смели заговорить об этом вслух — и он их прекрасно понимал. Их бы заставил замолчать даже их народ, их корейская родина, заклеймив шлюхами. Ведь называть их проститутками было куда проще, не так болезненно для мелкой гордости, чем посмотреть правде в глаза: родина не смогла защитить своих. А нет жертвы — нет и преступления. Все это он понимал.

Но чего он никак не ожидал, так это что она будет не той, что прежде, — причем буквально.

Он осознал, что был и другой верный знак, еще до родинки.

Но как же легко