8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Я улыбаюсь — заговорил как философ или поэт. Вновь дивлюсь его спокойствию, которое я со временем научилась ценить. Он задавал одни и те же вопросы десятки раз, но все равно они звучат, как в первый. Наверное, весь секрет в формулировке: этот человек не разбрасывается словами, но знает их много. Ему претит пользоваться одним и тем же словом даже в разговоре на одну тему. И это вызывает у меня улыбку, напоминая о том, кого мы с тобой оба так любим.

— Так же, как становятся матерями, господин Пак, — отвечаю я, не скрывая улыбки.

Воздух между нами рассекает молчание, скользкое, как лед.

Прочитав его выражение лица, я перестаю улыбаться. Его учили делать лицо нечитаемым, но три месяца наблюдений не прошли для меня даром. Я вижу, как чуть сдвигаются желваки, как пробуждаются вены на висках. Медленно постукивает по столу указательный палец: раз, два.

Он думает, я опять над ним издеваюсь. Но нет Лучше метафоры я и правда не знаю. Жаль, он этого не понимает. Но мне хватает ума уловить его настроение и не переступать грань.

— Просто фигура речи, господин Пак. Я не хотела вас злить. И если ждете традиционный ответ, то его вы слышали уже не раз.

У него вырывается тихий вздох — не самый плохой знак.

— Вы знаете, как мы работаем, госпожа Чой. Расскажите опять.

«Расскажи опять?»

Какое-то время это был твой любимый вопрос — сразу после периода длиной в год, когда любимым был «почему?».

Ты просила рассказывать одни и те же истории, хотя и так знала все подробности, каждую деталь, каждую запятую и каждый вздох — просто потому, что любила их, любила слушать их снова и снова. Наслаждение для тебя и тяжелое испытание терпения для меня. И с каждым пересказом становилось все сложнее, ведь ты всегда находила новый вопрос, чтобы мне докучать: «Почему жена Нольбу ударила Хынбу лопаткой для риса? Почему не ситом или тростью?», «А разве не могут помочь сорока или голубь? Почему обязательно ласточка?», «Почему верховный вождь не накормил Хынбу, когда тот голодал? Нас ведь он всегда кормит, да?»[19].

Сначала слова завораживали, но через несколько месяцев уже раздражали. А иногда я не на шутку пугалась, потому что знала, что в нашем обществе дорога к расстрелу или трудовому лагерю вымощена вопросами.

Вопросы. О, как ты их обожала. Стоило научиться связывать два слова, как ты принялась забрасывать меня вопросами. И уже не останавливалась, пока не стала подростком. А потом, видимо, начала больше доверять сверстникам, считать их круче и умнее.

Говорят, каждая мать считает своего младенца гениальным, но в конце концов тот вырастает обычным ребенком. А у меня все наоборот: я никогда не считала тебя гениальной. Но видела, что ты поумнее многих.

Какая еще трехлетка будет расспрашивать о смерти?

Однажды ты спросила нас, почему у тебя нет бабушки и дедушки.

— У Гым Чжу два дедушки, почему у меня ноль? — ворчала ты.

Я ответила, что они уже ушли. И только затянулась в порочный круг новых вопросов: «Что значит „ушли“?» — «Значит, умерли». — «А что значит „умерли“?» — «Значит, что их больше нет с нами, что они попали на небо и больше не вернутся». — «А что они делают на небе?» — «Этого никто не знает, Ми Хи». — «Почему?»

Я знала, что зря вспомнила это старое корейское выражение, эвфемизм смерти: «попали на небо». Его запретили, считая, что у него религиозный оттенок, а религии в нашем обществе места нет. Но я все равно сказала именно так. Решила, твоему маленькому разуму будет проще понять.

Через несколько месяцев ты впервые увидела вблизи самолет. Мы проходили у ворот Хесанского аэропорта. Это было задолго до начала конца, когда еще хватало регулярных рейсов туда и обратно. Сначала ты обратила внимание на шум. Все началось с далекого раската грома — ты тут же навострила уши, пригнула голову, сжала мою ладонь. В следующий миг мы уже стояли прямо под огромным самолетом, глядя на гладкое серое брюхо, наблюдая, как он скользит все выше в небо, пока солнечный блик на хвосте не скрылся в облаках. Ты так и стояла, завороженная, даже когда развеялся конденсационный след.

И весь день помалкивала — а это на тебя непохоже. Потом, вечером, когда я тебя укладывала, ты, вцепившись в край одеяла, выпалила вопрос:

— Мам, ты сказала, дедушка попал на небо, да?

— Да. Собственно, все твои дедушки и бабушки попали туда. Еще до того, как ты родилась.

— Самолет летает высоко в небе.

— Да, ты сама сегодня видела.

— Значит, если я однажды полечу на самолете, встречу дедушку?

— Знаете, я никогда не выпрыгивала из летящего самолета или горящего дома. В отличие от того, что себе воображают люди, физическая подготовка — совсем не главное. Большинство начинает не с этого, — говорила я господину Паку.

— Тогда с чего начали вы? Что было первым в вашем случае?

— Языки.

Пак склонил голову вправо, совсем чуть-чуть. Так он просил продолжать.

— Классическое начало — это Пхеньянский университет иностранных языков. Туда отбирают лучших учеников с высшими отметками по иностранным языкам. И тщательно проверяют их прошлое. Дети должны быть из хороших семей высшего класса и иметь многочисленную родню — на случай, если захочется переметнуться во вражескую страну, где они будут работать.

— Но это не ваш случай. Вы не получали высшее образование.

— Конечно, нет. Я была не такой, как все. Всегда.

«Не такая, как все». Я замечаю, что произношу это с фальшивой гордостью.

Он отводит взгляд. Теперь он смотрит куда-то в правый угол, где расцветает пятно серой плесени. На его лице пусто. В этот раз я не могу его прочитать. Не знаю, то ли он сосредоточенно размышляет, то ли ему скучно. Но все равно продолжаю:

— Вернувшись на Север, я с радостью воссоединилась с мужем, которого не видела больше десяти лет. Это было лучшее время моей жизни. Наша жизнь в Пхеньяне. Тогда мы еще жили богато. Молодежь на улице еще была румяной и упитанной.

На глазах выступают слезы, вопреки моей воле. Я злюсь на себя. Сжимаю под столом кулаки. Чувствую, как ногти впиваются в ладони, оставляют отпечатки-полумесяцы. Укол боли, чтобы закрепиться в «здесь и сейчас». Он как будто заодно разбудил и Пака. Хотя тот по-прежнему молчит, его выдают глаза: радужки темнеют и круглеют, как у кота в ночи.

— Наверное, мы были слишком