8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

счастливы, а значит, глуповаты. Так бывает из-за переизбытка счастья. Ты расслабляешься, теряешь бдительность. Сейчас-то я понимаю, что было бы странно, если бы меня не заподозрили с самого начала. Как я могла быть такой слепой? Чтобы женщина взяла и так просто появилась после десяти лет отсутствия?

— И что им показалось самым подозрительным? — Пак спрашивает сухо. Он уже знает ответ. И хочет скорее довести разговор до цели.

— Конечно же, языки.

— А что с языками?

— Я знала английский. Хорошо на нем говорила.

— А раньше не могли.

— Нет, вообще. А еще японский. Я знала пару слов, но, когда вернулась, уже отлично и говорила, и читала.

— И как у вас обнаружили такие лингвистические познания?

— Наверное, это все мое тщеславие. Я тогда работала в пхеньянском магазине с иностранными товарами, которые могли покупать только высокопоставленные лица. И там я часто переводила на корейский иностранные руководства для покупателей. Думала, что и им помогаю, и безобидно хвастаюсь своей грамотностью. А кто-то, видимо, донес в Бовибу[20]. Признаюсь, я была наивной. Или просто дурочкой.

Аэропорт. Место, где ты впервые увидела самолет. А еще место, где умерла твоя наивность. После этого ты перестала быть ребенком.

На Хесанском летном поле ты увидела первую публичную казнь[21]. Тебе еще не было и одиннадцати.

Они проследили, чтобы казни увидел каждый ребенок. Так они учили — прививая страх и покорность.

Так странно было видеть смерть под солнцем. Среди бела дня, громко, как динамик с пропагандой.

К деревянным столбам были привязаны за голову, грудь и щиколотки двое молодых людей. Глаза им закрыли повязками. Одного арестовали за просмотр порнографии, американской, другого — за романтический фильм, контрабандой ввезенный из Южной Кореи. Обоих наказали одинаково — расстрелом.

Дали три залпа, целясь в веревки, удерживавшие тела у столбов. От первого залпа разнесло головы. От второго тела, еще привязанные за ноги, повалились вперед, словно просили прощения. От третьего трупы повалились на землю. Все произошло быстро. Розовый туман еще витал вокруг деревянных столбов, залитых теплой кровью.

В нормальном мире я бы закрыла тебе глаза.

Через пару месяцев тебе исполнилось одиннадцать. Ты объявила нам, какой хочешь подарок.

Велосипед. И точка, сказала ты.

Вместо велосипеда мы купили красные блестящие туфли. Ты рвала и метала.

— Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — спросил папа.

— Другие девочки твоего возраста готовы умереть за такие красные туфли, — прибавила я.

Мы даже не пытались объяснить простую истину: девочкам запрещено кататься на велосипедах. Мы считали, ты и так понимаешь — и именно поэтому его и просишь. Мир вокруг говорил, что девичье тело на велосипеде — это бесстыдство: ноги раздвинуты, сидит на седле, будто крестьянский мальчишка на лошади, зад медленно танцует туда- сюда. Ужас и разврат, думали люди[22].

А ты все равно ездила. Тайком сбегала со старым японским велосипедом папы, еще высоковатым для тебя. Неудачно упала у реки Ялу и чуть не сломала ключицу. Мы с папой знали, что тебя не остановить. И в конце концов купили маленький велосипед, как ты просила. И заставили пообещать, что не будешь кататься на людях.

А ты каталась. Тебя увидели, пошли слухи. Некоторые мальчишки обзывались. Люди постарше тебя окрикивали, когда ты неслась мимо по главной улице. Учительница вызвала меня в школу, чтобы отчитать, обдавая кислым дыханием: «У нее порвется плева! Не дайте дочери лишиться девственности из-за велосипедного седла!»

Публичная казнь подействовала на тебя странно. Вызвала маленький побочный эффект, на который они не рассчитывали. Она разожгла твое любопытство. Ты захотела всего, ради чего те парни решили рискнуть жизнью. Но, к счастью, при этом ты была умнее. Знала, насколько опасна твоя слабость, знала, когда лучше отступить. Играла с огнем и не обжигалась. Потому что тебя учила я.

Мы с папой знали, что рано или поздно ты прикоснешься к запретному. К чему-то пострашнее езды на велосипеде — она была общественным табу, но все-таки не уголовным преступлением. Мы поняли, что, если просто говорить тебе, что можно, а что нельзя, ты только фыркнешь. Пришлось говорить, чтобы ты не попадалась. Пришлось учить притворяться и вешать лапшу на уши, как я сама научилась за две войны.

Среди прочего ты научилась у меня рассказывать истории. Ты умная девочка, и в школе тебе давался любой предмет, кроме одного: «очищение жизни». Это еженедельный сеанс самокритики, когда все по очереди признаются в грехах, совершенных против Партии, против идеалов верховного лидера, на словах, на деле или в мыслях. Уже с начальной школы учили шпионить не только за другими, но и за собой. Партия говорила «самоанализ», хотя весь мир сказал бы «самоцензура». Твое мнение? «Сплошная головная боль».

— Мам, учительница заставляет меня признаваться, даже когда не в чем! А она злится и ругается, что я грешу уже тем, что лгу, не говорю правду!

— «Искусство рассказывать», — ответила я. — Притворись, что урок называется так, Ми Хи.

И тебе это помогло, ведь ты жадно читала книжки, обожала небылицы. Выдумывать истории для самокритики — дело каверзное. Нужно изобретать мелкие прегрешения — достаточно правдоподобные и плохие, чтобы в них сознаваться, и в то же время достаточно невинные, чтобы не напроситься на серьезное наказание или включение в черный список. Ты училась быстро. Стала настоящей маленькой машиной небылиц. «Сегодня утром перед тем, как пойти в школу, я спросонья забыла поклониться священным портретам нашего Великого Вождя и Любимого Руководителя[23]. Пожалуйста, простите меня за ничтожную лень. Когда на истории мы учили идеологию „чучхе“ нашего Великого Вождя, я поняла, что недавно совершила страшное преступление — променяла лишний карандаш на ластик товарища Ёнхе, и теперь сгораю от стыда из-за того, что ненароком участвовала в порочном капитализме янки. Когда на день рождения нашего Великого Вождя я получила конфеты и новую одежду, я от радости обняла папу и сказала ему спасибо, забыв, что на самом деле это подарки от нашего любимого и уважаемого отца нации, а не от моего родного!»

Еще я научила тебя плакать. С возрастом от детей ждут все большего рвения на «очищении жизни». Иногда урок кончается массовой истерикой, с воплями и слезами. Ученики от стыда проливают по слезинке, а потом начинают плакать навзрыд, часто падая на колени и раскачиваясь взад-вперед, колотя кулаками про полу. Тебе выдумать историю было проще, чем изобразить слезы. «Как я могу плакать от стыда, мам, если я его не чувствую?»

Каждую вторую пятницу ты приходила злая и раздосадованная, и