8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Первый день подготовки в Сто тридцатом.

Меня и десяток других курсантов посадили в автобус с закрытыми окнами. Бронированный, на самом деле скорее помесь автобуса и танка. Узкие полоски окон — черные, как солнечные очки. Но нам все равно надели повязки на глаза. Внутри пахло едкой смазкой. Транспортер медленно тронулся. Вдруг раздался тяжелый холодный лязг, и мы навострили уши. Я почувствовала покалывание в пальцах рук и ног. Определить, кто где находится, можно было только по дыханию. Потом я снова услышала резкий грохот, протяженный, и в этот раз за ним последовало эхо. Это закрылись ворота. И транспорт начал спускаться.

Казалось, мы ехали целый час, погружаясь в глубину на десяток километров. Но я напомнила себе, что в темноте время обманывает, становится коварным, скользким, как мыло, — не ухватишь. Когда ты незрячая, порой другие чувства растягиваются и искажаются, как ириска. Я к этому привыкла, пережив две войны в сумраке плена.

Когда металлический шум движения наконец утих вместе с человеческой возней, я обнаружила, что меня обложил серый запах. Запах цементной мостовой под дождем, домашний и затхлый; запах подвала с заплесневелыми книгами в шкафах. Ассоциации не назвать неприятными. Но меня охватил сознательный страх. Вынуждал гадать, где под Пхеньяном может быть этот исполинский подземный мир. Пока нас вели в темноте, я прислушивалась к гулкому стуку шагов и думала. На ум пришло бомбоубежище. Приходили на ум и другие места, представлять которые не хотелось, например центр перевоспитания или трудовой лагерь — эти разновидности рабства. Когда с нас сняли повязки, мы на миг ослепли. Нежный бордовый оттенок, свет, сочившийся через сложенную черную ткань, взорвался белым, и некоторые курсанты всхлипнули, как котята.

Передо мной раскинулась освещенная улица Мёндон — самый большой торговый район в южнокорейском Сеуле. Свет пылал так, что я даже отпрянула; во рту пересохло, появился соленый привкус. Большие витрины по сторонам бесконечно отражали яркое освещение, оно множилось во всех направлениях, не оставляя ни единого темного закоулка. На манекенах за витринами была современная западная одежда, как и на пешеходах, бродивших в выцветших голубых джинсах, цветастых футболках с модными англоязычными логотипами, в кроссовках «Найки», черных очках, мини-юбках, туфлях на шпильках, с кроваво-красной помадой. Все до единого запрещено Партией, показаться на улице в таком виде — прямая дорога в лагерь. Особенно с кроваво-красной помадой. В последний раз я видела такую на хесанском вокзале. Голод сделал из матерей проституток. Стайка девушек с низким сонбуном[25] решила торговать телом, чтобы не потерять детей, братьев или сестер. Поскольку проституция считалась тяжелым преступлением, им не оставалось другого способа искать клиентов, кроме как робко поглядывать на прохожих в районе вокзала, обведя губы красной помадой — такова была их алая буква[26].

А по соседству с Мендоном была Осака. Снова мое поле зрения заполнили неоновые вывески, но уже в Дотонбори. Даже когда я закрыла глаза, яркие огни плыли у меня в мыслях. Там уже стоял, воздев в приветствии руки, гигантский Бегущий человек[27], такой же сюрреалистический и захватывающий дух, как двадцатиметровая бронзовая статуя Ким Ир Сена в Мансудэ. Напротив Осаки — Пятый округ Парижа, даже с миниатюрным Люксембургским садом и кусочками Латинского квартала, где хмельные студенты — буржуазная богема, которой наскучила привилегированная западная жизнь, — все еще дрочили на идею коммунизма.

Этот подземный мир глубоко под Пхеньяном был симулякром мира. Гиперреальным тематическим парком — или головокружительным тренировочным полигоном, где из лучших студентов пхеньянского Университета иностранных языков делали секретных агентов Корейской Народно-Демократической Республики.

Чаще всего я рано завтракала в Париже с Амандин — пухлой француженкой средних лет, похищенной в Париже в начале семидесятых, с ней я практиковала свой бытовой французский; обедала в Осаке с Юки — скромной девушкой, похищенной в двенадцать лет на берегу префектуры Ниигата[28], — чтобы усвоить японский сленг и старые поговорки; ужин проходил в Вашингтоне с Малкольмом, плечистым американским дезертиром родом из Хантсвилла, штат Алабама, который переметнулся на Север еще во время Корейской войны после того, как случайно убил взводного сержанта в пьяной драке, — он помогал мне освежить знания американской истории и английский военный лексикон[29].

По вечерам меня часто учили быть южнокореянкой. Я училась говорить, есть, улыбаться, ходить и думать как южнокореянка. (И в этом тяжелом процессе осознала, какая пропасть уже выросла между Севером и Югом.) За ошибкой неизменно следовало наказание. К счастью, я схватывала на лету. Через пару месяцев после прибытия, когда меня будили посреди ночи, я могла в ответ спросонья пожаловаться с идеальным южнокорейским акцентом.

Впервые оказавшись в Сто тридцатом, глядя на сияющий Мёндон в Сеуле, я вспомнила твою бабушку. Мою маму, которую считала давно погибшей. Я зарыла воспоминания о ней, как и о войне, намного глубже сознательных мыслей. Она была родом из Сеула и тепло делилась своими детскими воспоминаниями о столице, украшенной театрами и библиотеками, уличными рынками и мороженым. Выйдя за моего отца, она переехала в северную деревню, где и родила меня, отрезанная от городской жизни, которую так любила. Я гадала, что бы она сказала, если бы увидела этого потустороннего доппельгангера ее родины, эту тайную иронию в самом сердце Севера. Гадала, что бы она почувствовала.

Как сейчас я гадаю о твоей первой реакции, когда ты оказалась в Сто тридцатом.

Наверняка это был полный восторг, а вовсе не страх или растерянность. И наверняка тебе хватило смекалки скрыть возбуждение.

— По выходным мы выполняли различные задания Сто тридцатого отдела в Сеуле. Ежедневные дела, которыми занимаются только сторонники капитализма. Все, что связано с банками: открытие счета, денежный перевод, обновление банковской книжки. Легче — и интереснее — были задания что-нибудь купить или взять фильм напрокат. Коренные южнокорейцы, в основном похищенные рядом с демилитаризованной зоной, играли роли пешеходов, банковских клерков, продавцов в магазинах, учили нас жестикуляции и поправляли произношение и интонацию.

— Их имена?

— Им, конечно, давали фальшивые. Но вы их легко опознаете по моим описаниям, причем я вполне уверена, что вы это уже сделали. — Я поднимаю взгляд.

Пак быстро отворачивается. Проблеск чувства вины. Хочется ему сказать, что ни к чему мучиться от раскаяния — мы все здесь просто делаем свою работу. Вместо этого застаю его врасплох — удар вопросом. Импровизация. Короткий путь.

— Как насчет других имен? — нагло спрашиваю я.

— Каких?

Я улыбаюсь. Попался. И я знаю,