8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Среди ночи тайная полиция начала с того, что отрезала электричество во всем здании. Они нанесли внезапный визит в каждую квартиру. Первым делом искали видеопроигрыватель и клали на него руку. Если чувствовали тепло, то снова подрубали электричество и включали, чтобы узнать, что на кассете. Если она разрешенная, с обычной пропагандой об эскападах семейства Ким, ты свободен. Но сама мысль о том, что подросток смотрел пропаганду после полуночи для развлечения… Уж скорее найдешь Будду в борделе.

А если на кассете что-то грязное, тебе крышка. Без электричества ее уже не достанешь и не спрячешь. Попытаешься выдернуть силой — и она всюду рассыплет свои блестящие коричневые кишки, явное доказательство твоей измены. Даже если волшебным образом добудешь кассету невредимой, тебе все равно крышка. Они же первым делом трогают видеопроигрыватель, не забыла? Они уже знают, что он теплый. Знают, что ты что-то смотрела, что-то спрятала. Понимаешь? Выхода нет.

Это и стало участью Монаха. Бедняга. Он попался, и его казнили меньше чем через две недели. Ему было девятнадцать. Но они заявили, что его преступление слишком гнусное — он не просто совершил мыслепреступление, но и распространял его. Из-за того же обвинения начинили пулями или отправили в трудовые лагеря кое-кого еще из общежития[31].

Но ты, Ми Хи, вышла чистенькой. Тебя и пальцем не тронули.

Ты-то знала: «Не попалась — не сжульничала». Ты всегда ожидала рассветную облаву. И у тебя всегда были наготове два видака. Та ночь — не исключение. Ты включила их одновременно, но с двумя разными кассетами: на одной расхваливали блестящую жизнь нашего собственного Большого брата, а на другой ворковали южнокорейскую песню о несчастной любви. Оба видака работали, оба корпуса нагревались, но смотрела ты только второй. Первый, конечно, даже к телевизору подключен не был.

Когда тайная полиция обрубила электричество, все заметались в панике. Но ты сохраняла спокойствие. Тебе оставалось только спрятать видеопроигрыватель с южнокорейской романтикой в шкаф и подключить к телевизору второй. Хватило минуты.

А ровно через полторы минуты после отключения электричества к тебе в комнату вломились агенты. Положили руку на видеопроигрыватель и почувствовали тепло. Включили электричество, проиграли кассету. Увидели благожелательную улыбку Ким Чен Ира на весь экран и тысячи людей, что рыдали и ликовали по мановению его пальцев. Все идеально. Все как положено.

Когда все думали, что выхода нет, ты находила лазейку. Щелочку. Брешь в крепостной стене, которую больше никто не приметил.

И когда ты мне об этом рассказывала, я заметила, как блестят твои глаза. Так же, как на первом уроке английского, когда ты охрипшим от возбуждения голосом зачитывала алфавит, но ярче, страшнее. Тогда я и поняла, что ты вырвалась из-под контроля.

И тогда же у тебя появилась странная внутренняя ухмылка. Новые секреты, которыми со мной уже не делилась.

Я дала правильное топливо, и теперь ты ярко пылала сама по себе. И не мне было это останавливать.

Ты, как и я, плутовка. Но уже не столько ради выживания, сколько ради развлечения. У тебя это было не в крови, а на языке и под языком, вокруг глаз, что всегда смотрели на меня. Это была моя любовь. Это было мое тщеславие.

— А в нашем обществе единственный путь для таких людей — тайная полиция. Ми Хи была классическим новобранцем. В досье она указывалась как квасная революционерка, одержимая пропагандистскими фильмами про верховного вождя. Еще она отличилась в Университете иностранных языков, в совершенстве владела несколькими. Что тут удивительного. Она всему училась у лучшей. В конце концов, сменять личности — все равно что говорить на разных языках. Когда учишь иностранный, ты не просто запоминаешь слова. Вместе с этим усваиваешь настроения и привычки, общую культуру людей, которые говорят на нем без подготовки. Когда начинаешь чувствовать, что покорила язык, он покоряет и тебя — как по волшебству. Можно по щелчку пальцев стать незнакомкой. Войти в новый образ. Проникнуть в чужую историю, даже не замечая этого.

Тут я замолкаю, чтобы перевести дыхание. И замечаю, что говорю как по писаному. Как будто произношу речь. Паку это должно понравиться — он большой ценитель метких и взвешенных слов. Я вглядываюсь в его лицо. И вижу, что мои слова его покорили. По крайней мере, пока.

— Однажды вы спросили о девушках. О кореянках в Обезьяньем доме во время Корейской войны. Спросили, что с ними случилось, когда я сожгла Дом. Если честно, я не знаю. С тех пор я ничего о них не слышала. Но одно могу сказать наверняка: я пыталась спасти всех. В день, когда я уничтожила Дом, проходил ежемесячный медосмотр и девушек везли на большом военном грузовике в город. В то утро, сажая их в кузов, я тайком сунула одной в карман пистолет, украденный у охранника. Я завязала веревки на руках так, чтобы их можно было распустить, лишь чуть потянув. Я велела им освободиться, когда грузовик замедлится на петляющем серпантине, прострелить голову водителю и бежать в лес. Не знаю, получилось у них или нет. Остается только надеяться, что да. Хоть у кого-то. Сейчас я хочу сделать что-то в этом духе. Пытаюсь спастись, подарив второй шанс и себе, и своей дочери. Я заслуживаю второй шанс. Я прошла через ад и воду. Вы уже должны понимать, что мне плевать на идеологию, как и моей дочери. Я просто пыталась сделать что могла из того дерьма, которым меня заливала жизнь. Но в этот раз мне не помешает помощь. Я не мошенница и не прошу помочь бесплатно. Вы поможете мне, я помогу вам. От нас с дочерью вы узнаете о внутреннем устройстве ГБР больше, чем от кого-либо еще, особенно от этих подобий шпионов, которых ловит ваше КЦРУ[32]. Мне всего-то нужно, чтобы нас с дочерью приняли в страну и полный иммунитет в обмен на бесценные данные о ГБР, которые мы собрали. Разумеется, в полной секретности — никаких СМИ, ведь если в ГБР узнают о нашем бегстве, они обязательно как можно быстрее сменят все тайные коды, все секретные методы работы. Как только вы с вашим начальством согласитесь на наши условия и гарантируете безопасность, я привлеку к делу дочь. Она еще ценнее меня. У нее свежие воспоминания, самые новые данные.

Снова между нами тянется молчание. Дальше, чем раньше. Но уже не холодное, не резкое. А теплое и покалывающее, похожее на головокружение. Ему нужно время, чтобы все осмыслить. И я не мешаю.