8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

не приставали школьные хулиганы, — я даже ни разу не дрался. И сам удивлялся, что на меня заглядывались некоторые девушки в школе. Впрочем, в подростковые годы я держался особняком: переживал, как бы обо мне опять не заговорил весь город, как бы не привлечь к себе нежелательное внимание, которое вытащит из заурядности — моей вечной зоны комфорта.

Сон Ми, наверное, была первым незаурядным в моей жизни, к чему меня потянуло.

Я встретился с ней в Китае, в городе Шэньян, где работал миссионером церкви «Новая Жизнь». Как и дедушка Нолан, после старшей школы я поступил в Корнелл на две основные специальности: английский и французский. Стал магистром английской литературы, затем — доктором наук. После долгой учебы я решил провести год в Юго-Восточной Азии, чтобы, по совету дедушки Нолана, расширить горизонты. От одного его старого друга-миссионера я узнал о церкви «Новая Жизнь» — южнокорейской протестантской церкви в Китае, втайне помогающей северокорейским беженцам перебраться в Южную Корею[33]. Церкви требовался молодой корееамериканец. чтобы заниматься переводами и при этом для ширмы помогать старшему пастору в местной школе. Тогда я еще понятия не имел, что год волонтерской работы превратится в пять лет помощи северокорейским беженцам в Китае.

Сон Ми — беженка из Северной Кореи, которая оказалась у нас на пороге.

Она прожила удивительную жизнь. Родилась в Хесане, одном из самых северных городов КНДР, на границе с Китаем. Она моложе меня, но повидала столько, что иному хватит на десять жизней: перенесла голод, который забрал половину населения в ее города; пережила тяжелый брак и стала матерью в подростковом возрасте; перевозила наркотики и была вынуждена заниматься проституцией. И все-таки не потеряла жажды жизни. В двадцать пять она решила бежать с родины — из самого тоталитарного и изолированного государства в мире.

Мне самым незаурядным в ней показалось спокойствие. Несмотря на все превратности судьбы, она сохраняла хладнокровие, чем-то даже напоминала вьетнамского монаха из шестидесятых, который оставался недвижим во время самосожжения[34]. Я уже встречал похожую отрешенность у беженцев, но в конце концов все они срывались, чаще всего — из-за воспоминаний о своих любимых или из-за перенесенных и неизлечимых душевных травм.

Наверное, какая-то частичка меня влюбилась в нее уже в нашу первую встречу, хоть все остальные с этим и боролись: я сам себя испугался, испугался того, что воспользуюсь человеком, который зависит от моей помощи.

Она казалась древним призраком, запертым в теле молодой девушки, усталым путником, прихромавшим к нашей церкви. Пока она рассказывала свою историю, я разглядывал ее лицо. Вокруг глаз не было морщин, но взгляд был усталый, ровный и твердый, как у старика: море печали, но ни капли сожалений. Они не блуждали и не бегали, как у многих молодых людей, когда они признаются в своей слабости. Даже во время рассказа о самых тяжелых этапах своей жизни — годах, проведенных рядом с мужем-тираном, месяцах в китайском борделе — она смотрела спокойно и неустрашимо. И не заламывала нервно руки — они лежали у нее на коленях, словно полураскрытые лотосы. Мне нравилось, что она немногословна — говорила четко и просто, никогда не поддавалась желанию приукрасить. Я сразу почувствовал, что она честна. И полюбил ее деловой подход. Мне нравилось быть с ней. Ее тихое присутствие, вся ее жизнь вселяли приятное благоговение. Мы дали ей кров и работу в церкви, а уже скоро она стала моей помощницей.

Эме Адель сказал, что любовь, расцветающая в чрезмерно ярких обстоятельствах, не переживет осени однообразия, повседневности.

Так вдруг переезд в Южную Корею, попытка стать семьей стали и началом, и концом нашей совместной жизни.

После переезда в Сеул все было как положено: она больше не считалась незаконной беженкой, нашу любовь закрепили на бумаге, и мы стали родителями, а это — главный признак взрослой стабильной жизни.

Помню день, когда все началось — наша взрослая жизнь, жизнь, полная обязательств. Я сделал ей предложение, когда мы впервые встретились в Сеуле. Почти через четыре месяца после ее тайного переезда из Даляня, устроенного мной с помощью китайского перевозчика, с которым я работал много лет. И сразу на следующий день после того, как она прошла трехмесячные курсы в «Ханавоне» — Центре адаптации северокорейских беженцев. Я не сомневался в наших чувствах, но откладывал предложение до ее приезда в Сеул, где она уже была свободна принимать решение: я не хотел, чтобы она чувствовала себя обязанной соглашаться только потому, что нуждается в моей помощи.

Тогда я впервые видел, как она плачет. Стоило мне договорить, как она бросилась ко мне и обняла. Прижала мою голову к своей груди, словно чтобы я слышал ее сердцебиение, — если задуматься, так же она держала годовалого Арама, выжимая из него хихиканье.

— Не нужна я тебе, дурачок, — прошептала она мне на ухо, — только не такая неудачница. — На ее лице была улыбка, но по щекам бежали слезы.

— Я не буду говорить, что прошлое осталось в прошлом, потому что это неправда, — прошептал я в ответ. Увидел, как застыли ее улыбка и всхлип. — Я преклоняюсь перед тобой из-за твоего прошлого, Сон Ми, — продолжил я, — и я еще ни с кем такого не чувствовал.

После этих слов ее застывшие слезы полились снова. Потом она меня поцеловала. На нас неодобрительно косились редкие прохожие, в основном крошечные корейские дедули с вечно хмурыми лицами. Но мы о них и не думали.

Потом я вспоминаю другое начало. То время — трудно сказать, один день или целый месяц, — когда ее незаурядность стала сбрасывать отмирающую шкуру, чешуйка за чешуйкой, и превращаться в свою противоположность — заурядность.

Посредственность. Неизбежная веха любого брака, если верить Эме Аделю.

Ее характер. Ее фирменная невозмутимость, из-за которой я влюбился.

Загадочное спокойствие, на фоне которого все остальные девушки когда-то казались мелочными и тщеславными.

Сначала я думал, что жизнь в стабильном Сеуле проявит ее жизнерадостную сторону, ту выразительную Сон Ми, которую я увидел в день, когда сделал предложение. Но она носила мрачность вокруг себя, словно невидимый туман, плащ, в который пряталась по необходимости. И чувствовал его только я. Ее лицо становилось пустым, словно кто-то щелкнул выключателем под кожей, руки сразу обмякали и тяжелели, словно она двигалась под водой. В такие моменты она иногда не реагировала, когда я нежно звал ее: «Сон Ми, милая». Но я старался особенно не волноваться, ведь через несколько секунд внутренней бури она обязательно возвращалась ко мне. Когда я окликал второй