8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

— Я не понимаю.

Я вижу, как в его моргающих глазах мелькает миллион вопросов.

Он поворачивается к широкому серому зеркалу, словно просит поддержки или согласия.

— Для начала, каким образом вы оставались на связи с дочерью, госпожа Чой? Вы сами говорили, всегда есть наблюдение, кто-то всегда цензурирует переписку агентов. Вы не можете разгласить детали своей миссии другому агенту, если только он не работает вместе с вами.

Я снова прячу улыбку.

— Самый простой метод, господин Пак. Это придумала Ми Хи. Как я сказала, она умеет находить трещинки там, куда не смотрят другие. В разгар разработки всяких современных технологий для холодной войны мы выбрали самый архаичный способ связи. Письма. Рукописные. Она обожала их сочинять. Как правило, всегда есть тайный агент, который их перехватывает и находит каждое слово, способное скомпрометировать ГБР. Ми Хи была осторожна, но всякий раз, когда ее письма попадали ко мне, пара слов в них оказывалась вычеркнута или вымарана. Вот только, конечно, она нарочно совершала мелкие ошибки. Маленькие приманки. Прямо как когда придумывала небольшие прегрешения для уроков «очищения жизни», чтобы учителя остались довольны. Затем она заполняла страницы безобидными и скучными историями из жизни, которыми хотела со мной поделиться. Я обожала их читать. А все запрещенное — в основном о миссиях и планах на будущее — она писала внутри конвертов. Манильских конвертов горчичного цвета. Самых обычных, какие можно найти в любом офисе. Она их вскрывала, разворачивала и записывала тайное послание на внутренней стороне огарком свечи. Длинной, которую удобно держать в руке. У нас их много дома, ведь в Северной Корее часто отключают электричество. Изначально свечи белые, но после долгого хранения слегка желают. И этот цвет замечательно сливается с цветом манильских конвертов. Даже вплотную ничего не видно. Мне оставалось их только смочить, обмахнуть темной акварельной кисточкой — и восковой крамольный текст проявлялся и говорил за себя.

Теперь пришел мой черед сделать глубокий вдох — от усталости, от удовлетворения.

Тут я замечаю, что мое сердце бьется чуть быстрее. Старые часы, которые все чаще и чаще звенят не вовремя.

К счастью, я умею его успокоить: обмануть так, чтобы оно почувствовало себя в своей тарелке.

Я беру в руку единственное, что мне разрешается брать в этой каморке: желтый восковой карандаш, обернутый в полоски бумаги. Что-то среднее между карандашом и мелком. Кладу между указательным и средним пальцами, потираю о сустав второго — на английском это называют «подставка писателя», — как будто я пишу. На плечи приятно ложится знакомая тяжесть спокойствия, и я снова чувствую себя заземленной и цельной, как слова на бумаге.

Седьмая жизнь

Признания обычного брака

(2006)

РУССО

Однажды Эме Адель сказал, что брак — это путешествие от незаурядного к заурядному.

Постоянный, капля за каплей, процесс открытия того, что некогда казавшееся особенным является лишь посредственностью. Почти так же мама рассказывала о финале отношений с моим отцом: все, что раньше в нем представлялось ей оригинальным и волнующим, оказалось звоночками — он был самым обычным бабником. «Печальная, жалкая банальность», — сказала она.

То, как уверенно он попросил ее руки на первом же свидании. Как к третьему смело набил ее прозвище на бицепсе. Как на пятом ловко кружился с ней босиком в медленном танце на капоте его подержанного «кадиллака» под «Earth Angel (Will You Be Mine)».

Но все эти особые моменты принадлежали не ей одной. Оказалось, тот же сценарий отец разыгрывал и с другими, даже показывал татуировку Mon Petit Chardonneret («Моя золотая рыбка») — как минимум четырежды. А последней из них была местная стриптизерша Ангела Дьябола. Когда мне было девять, отец бросил нас ради этой женщины со странным именем.

Вскоре после того, как нас оставил отец, меня оставил и Бог.

Я рос в религиозной семье. В молодости мои дедушка с бабушкой были миссионерами, каждое воскресенье мама водила меня в церковь. В детстве я верил в Библию буквально, как и большинство детей, растущих в строгом христианском окружении. Один из моих любимых стихов — от Матфея, 17:20: «Ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейди отсюда туда“, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Подобно Филипу из «Бремени страстей человеческих» Сомерсета Моэма, твердо верившему, что Бог исцелит его хромоту, я верил, что Бог вернет нам с мамой отца, если я буду молиться всей душой. Точно так же, как малыш Филип, я выбрал дату для Божьего чуда — и молился. Ожидание было волнующим. Я ничуть не сомневался, что Господь исполнит мое желание, потому что знал: единственное требование для Его чуда — абсолютная вера в Его могущество. Даже капля сомнения зарубит благословение на корню. А поскольку моя вера была абсолютна, как и у Филипа, абсолютной была и обида месяц спустя, в утро запланированного чуда. В книге Филип так и остался хромым, а в моем детстве к нам так и не вернулся отец.

Моя буквальная вера в Бога быстро развеялась. Но вера в Церковь как сообщество продолжалась. Прихожане из церкви моих дедушки и бабушки помогали нам в трудные времена: часто навещали, чтобы помочь с продуктами, пока мама почти все время лежала в депрессии, не вставая в постели. Когда она поднялась на ноги и стала вкалывать на двойной смене, чтобы прокормить нас, меня часто приглашали в гости на ужин, чтобы я не оставался надолго наедине с грустными мыслями. Окруженный уютной поддержкой церковного сообщества, я чувствовал себя в неоплатном долгу за их доброту. А еще чувствовал, что в будущем обязан расплатиться — тем, что сам буду помогать другим. Не пропала и моя страсть к Библии: перестав видеть в ней источник истины, я обнаружил великое произведение искусства, богатое захватывающими и лихими сюжетами, важными уроками человеческой глупости. Я уже не верил во всемогущество Господа, но среди прихожан изображал хорошего христианина. Мне это давалось само собой. Я уже знал, как говорить на их языке, знал притчи из Библии и мелодии гимнов. И даже несмотря на тайную утрату веры, все еще любил молиться — эта привычка приносила утешение, когда подводило все остальное.

Я задавался вопросом: может, для обычных людей брак — то же, чем для меня была религия после ухода отца: общество,