8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

северокорейских беженцев в Сеуле, куда она иногда ходила. Такой же выходец из суровой страны, как и Сон Ми. Мужчина, который с легкостью поймет ее страдания. Мужчина, с которым она не будет говорить свысока. Было такое ощущение, будто я соревнуюсь с кем-то в трагичности жизни и знаю, что проигрываю. В сравнении с этим воображаемым соперником вся моя жизнь, которая раньше казалась мне сложной, предстала банальной.

Много ли вы знаете о жизни своей второй половинки?

Можно ли о ней узнать?

В Корее родственную близость измеряют ионами. Например, я в одном чоне от родителей, а от братьев или сестер — в двух чонах. Братья и сестры моих родителей от меня в трех чонах; двоюродных братьев и сестер разделяют уже четыре. Корейские слова «дядя» и «кузен» — «сам-чон» и «са-чон» — буквально происходят от этого измерения: «сам» и «са» — это «три» и «четыре» на корейском. И с той же прямотой корейская традиция заявляет, что между мужем и женой нет чонов. Тут кроется целая паутина смыслов: во-первых, пара, связанная физической и духовной любовью, становится едина; но, во-вторых, при этом муж и жена все-таки не кровные родственники; а значит, в-третьих, без чона и кровного родства муж и жена могут в теории стать полными незнакомцами и даже врагами, как только порвутся хлипкие юридические узы.

Раньше я понимал глубину слова «чон» только умозрительно. А теперь прочувствовал на себе.

МИ ХИ

Ми Хи предстояло выбрать одну из двух личностей.

— Обе настоящие, — сказал товарищ Чха, и Ми Хи спросила, почему они обычно пользуются настоящими личностями, а не придуманными.

Он прошептал, строго глядя на нее, что так просто эффективнее. «Статистически доказано». Агенты лучше играют назначенные им роли, если те основаны на реальной жизни, даже если сами легенды выдуманы.

Говорил товарищ Чха тихо, но его взгляд давил, напоминая, что здесь не любят, когда новички задают вопросы.

— К тому же, — продолжил он, — если будешь хорошо работать, в конце концов тебя отправят в Южную Корею, а для этого все равно нужна реальная личность.

Первым вариантом был мужчина по имени Ким Чхоль.

— Пусть тебя не смущает пол, — сказал товарищ Чха.

Ее пол и не смущал; она знала, что после голода тела многих мужчин навечно застыли в пубертатном возрасте.

— Ким Чхоль невысокий и стройный, поэтому ты легко войдешь в образ, если знаешь свое дело.

Она пыталась понять — вдруг это испытание? Товарищ Чха продолжал: если все сделать правильно, впоследствии это даже может быть большим преимуществом, когда понадобится сбежать незамеченной.

— Ты снова станешь девушкой, пока они тщетно ищут парня.

Она встретилась с Ким Чхолем у него в камере, перед казнью. Ему предложили последний ужин по его выбору — холодную гречишную лапшу с яйцом вкрутую — и три сигареты, и он был очень рад сотрудничать.

— Сказать по правде, госпожа, — пробормотал Чхоль с улыбкой, пока в его ободранных губах плясал кончик зажженной сигареты, — я бы все равно согласился сотрудничать, даже без последнего ужина.

Ей не понравилось, что он называет ее «госпожа», но она смолчала, зная, что завтра он все равно будет трупом. Впрочем, она понимала, что он имел в виду. На грани гибели любая жизнь испытывает потребность оставить свой след. Ким Чхоль мечтал только, чтобы история его жизни не стерлась с лица земли. Из-за этого — права на последнюю речь — он иногда даже важничал, будто военный герой, который дает интервью о своих подвигах.

Всю его жизнь определял голод. И в свои последние недолгие часы он говорил о еде — о том, что есть можно, а что нельзя, словно все в мире укладывается в эти две простые категории.

— Собаки, кошки и кролики почти кончились, поэтому мы ловили что поменьше — мышей, крыс, — рассказывал Чхоль, — а когда кончились и они, перешли на лягушек, головастиков, потом — на цикад и кузнечиков.

Чхоль, сидя с приоткрытым ртом и опустевшими глазами, с головой ушел в ностальгию. Его аппетит не пощадил даже осколок детских воспоминаний Ми Хи — красные блестящие стрекозы, что плясали в семейном саду космей.

— Но только надо отрывать голову, — подчеркнул он. — Она горькая, а без головы у стрекоз такой же насыщенный ореховый вкус, как у жареных анчоусов.

Она чувствовала и отвращение, и жалость.

Чхоль был ккотчеби[36] — один из множества сирот, порожденных Голодом: периодом экономического кризиса в девяностых, забравшим четверть населения Северной Кореи. Он не помнил матери, которая бросила его в три года; отец, рабочий, имевший низкий сонбун, доверил Чхоля со старшим братом приюту. Вскоре после того, как брат умер в приюте от брюшного тифа, Чхоль сбежал. Больше он никогда не видел отца.

Одиннадцатилетний Чхоль жил на подножном корму, скитался на поездах с места на место, находил спутников и терял, воровал и бывал обворованным. К двенадцати он освоил искусство охоты и собирательства. К тринадцати — бартер. В четырнадцать принял решение всей своей жизни: пересечь границу. С тех пор был нелегальным старьевщиком, продавал металлолом и северокорейские безделушки китайцам за границей. Быстро стал самым богатым человеком в своем окружении: все железки и медь, горшки и украшения, которые северокорейцы сдавали ему за доллар, приносили уже пятнадцать из карманов китайских покупателей. Бизнес процветал, пока Чхолю не исполнилось шестнадцать — он стал совершеннолетним.

— К тому времени я незаконно перешел границу уже десяток раз, — сказал Чхоль, раздуваясь от гордости. — Я знаю такие броды на реке Туманной, где пограничники почти не смотрят.

Украв из кучи трупов у вокзала документы, Чхоль подыскал убежище у реки, где хранил товар и кое-что на черный день.

В конце концов к смертной казни его привели не переходы границы. Его арестовала в том самом убежище тайная полиция, когда он доставал деньги из тайника. А наличные он прятал в рамах, за портретами Ким Ир Сена и его сына Ким Чен Ира. Чхолю казалось, это непревзойденный тайник — там бы никто не посмел шарить: любые изображения отца и сына считались священными, причинение им вреда приравнивалось к измене. Но когда ворвалась тайная полиция, Чхоль, открывая раму, выронил портрет Ким Чен Ына. Стекло разбилось, уголок порвался, отчего у верховного вождя появилась жуткая кривая ухмылка.

— Понимаете, — сказал Чхоль, — переход границы простить могут, но оскорбление Верховного главнокомандующего — нет.

«Никогда, особенно если ты совершеннолетний», — подумала Ми Хи. Кивнула, глядя на Чхоля. Их поколение выросло на историях о маленьких героях, спасавших священные портреты отца и сына