8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Однажды я увидел, что она читает «Теплицу» Маро — историю о женщине-ботанике, страдающей от любви к поэту-донжуану. Когда она дочитала этот полуавтобиографический роман, я, окрыленный надеждой, спросил, не передумала ли она насчет Аделя после стольких книг. Она лишь сверкнула загадочной улыбкой и пожала плечами:

— Мне нравится суть его философии. Он многим дарит надежду и цель в жизни. Просто он не нравится мне как человек.

— Почему? — Задавая вопрос, я слишком резко повысил голос. Сердце неприятно екнуло.

— Многие его поступки в реальной жизни идут вразрез с тем, что он писал. Он выставлял себя врагом белого расизма, звал себя изгнанником из-за своего смешанного происхождения. Но сам при этом был голубоглазым блондином. Где видно, что он на четверть афроараб? Он в жизни не страдал от расизма, наоборот, это невидимое афроарабское наследие оказалось ему только на руку. Его нога не ступала на родную землю отца, он только купался в белых привилегиях европейского первого мира, которые осуждал в своих книгах[38]. Вот же лицемер. — Она рассмеялась.

Я задыхался, хотя говорил все это время не я. А Сон Ми продолжала:

— И еще звал себя феминистом. Предлагал революционный открытый брак. Ну, одному он точно был открыт. Трахаться побольше без последствий. Какая простая и блестящая стратегия. — Она снова посмеялась над своим цинизмом. — Прости, — добавила она и фыркнула: — Не умею приукрашивать свои мысли, как принято у южных корейцев.

Я был в бешенстве. Меня злило, что она все это время оставалась спокойной, даже порой озорной, пока у меня горело лицо. Я чувствовал, будто угодил в засаду. Но при этом нападавший казался совершенно невинным. В моей голове пошатнулась литературная башенка, которую я выстраивал с детства. Но Сон Ми, только что устроив бурю, уже об этом забыла, ушла легкой походкой на кухню, промывала рис на ужин и напевала под нос.

Это ее жестокое спокойствие.

МИ ХИ

И стоило Ми Хи ступить босой ногой в Ялу, как она переродилась в Сон Ми. Принимая крещение, по пояс в ледяной воде, она благодарила маму и Сон Ми за бесценный совет: раздеться перед тем, как переправиться через реку. Все, что она сложила в водонепроницаемый целлофановый пакет, — одежда, маленькое полотенце, кошелек, носки и резиновая обувь — осталось сухим и невредимым, как в детской колыбели. Надеть сухое после холодной реки было все равно что погрузиться в глубокий сон после белой ночи. Она даже воскликнула от усталости и облегчения.

По правде говоря, думала Ми Хи, перейти границу оказалось чуть ли не разочаровывающе просто: единственным врагом был холод, а не окрики или пули пограничников. И такое маленькое расстояние — там не было и пятидесяти метров. Несколько десятков медленных шагов в воде, с чем без посторонней помощи справится почти любая девушка, — вот и все, что нужно, чтобы сбежать из самой закрытой страны на земле. Но Ми Хи уже узнала от Сон Ми, что самое трудное — не перейти границу, а выжить без документов.

Как странно, думала Ми Хи. Она родилась и выросла в Хесане, а потому давно знакома с видом той стороны границы. Но вот что она видела впервые, так это свой родной город с этой стороны. В темноте низкие серые очертания Хесана казались такими знакомыми и в то же время чужими. Словно она во сне покинула тело и наблюдала сверху, как спит, паря над собственным застывшим лицом. Пройденное расстояние было небольшим, но тяжело давило на нее.

В отличие от большинства северокорейских беженцев в Китае, Ми Хи знала, куда идти. Реинкарнировавшись как Сон Ми, она собиралась проникнуть в Сэсэнмён Кёхве — церковь «Новая жизнь». По слухам, эта корейская протестантская церковь в Шэньяне помогала сотням беженцев перебраться в другие страны, в основном в Южную Корею. Основал ее бизнесмен из Южной Кореи, а руководил ею американский пастор Адриен Руссо.

— Он родился в Америке, — инструктировал товарищ Чха, — в семье французского иммигранта и приемной матери — кореянки. Основной язык — английский, но также в совершенстве владеет французским, корейским и китайским. — Товарищ Чха выпятил нижнюю губу и поднял брови в знак признания вражеских заслуг. По его словам Руссо выходил равнодушным, отрешенным человеком, которого трудно впечатлить, а значит, и обмануть. Пока что ее делом было присматривать за пастором и сообщать обо всей его деятельности и речах, касающихся Партии. В свое время она проникнет с помощью пастора Руссо в Южную Корею под личиной беженки.

— Говорят, этот выродок — осведомитель ЦРУ, — подчеркнул товарищ Чха.

Ми Хи задел его выбор слова. «Выродок». Вспомнились разные западные монстры — минотавр, чудовище Франкенштейна. За таким не захочется следить, не сводя глаз, шесть дней в неделю, подумала она.

Сначала она остановилась в Чэнбае, чтобы получить поддельные документы для переезда в Шэньян. Пришла по адресу, который товарищ Чха велел выучить наизусть. Это оказался черный ход ресторана хот-пота посреди многолюдного рынка специй, выходящего в темную подворотню, где висел тяжелый запах прогорклого жира и молотого красного перца. Ми Хи постучала в дверь — четыре раза быстро, два раза медленно, — и ей тут же открыла пожилая женщин в резиновом фартуке, заляпанном кровью. Она сказала Ми Хи подождать и скрылась внутри. В приоткрытую дверь Ми Хи увидела ряд тушек, висящих вверх ногами на потолке, словно колония парализованных летучих мышей; животные напоминали больших освежеванных кроликов, но Ми Хи знала, что это не они[39]. Хозяйка вернулась с маленьким рюкзаком. Ми Хи забрала его и поблагодарила. Та ничего не сказала в ответ. Товарищ Чха говорил, что Ми Хи не положено знать ее имя и чем она занимается. Все остальное она получит уже в Шэньяне, точно так же — от безымянного агента, сводя к минимуму разговоры и контакт.

Ми Хи сошла с поезда, не доезжая остановку, и добралась до церкви «Новая жизнь» пешком. За семь километров от нее переобулась. Старую обувь выбросила на обочине. Новая была состаренной, со сколотым левым каблуком. По прибытии Ми Хи хромала уже по-настоящему — так натерла ногу.

У входа она увидела двоих: уборщика с сильным китайско-корейским акцентом и женщину средних лет, которую уборщик называл дьяконицей Кан. Они впустили ее, едва взглянув на ногу; Ми Хи знала, что верующие не бросят раненую женщину, когда ей требуется Божья помощь. Снаружи церковь, пресная и серая, как вареное мясо, выглядела неказисто — не отличишь от любого угловатого здания в стиле брутализма на улице, если