8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

А еще, гуляя по парку, она думала о пасторе Руссо. «Как же плохо я его знаю», — вдруг поняла Ми Хи. Она не имела ни малейшего представления о его личной жизни. С кем он общается в свободное время? Какие-то случайные люди из ГБР это уже выяснили, проследив за ним с мини-счетчиком Гейгера. Она даже, как ни странно, заревновала к этим безликим агентам. Она работала с Адриеном Руссо лицом к лицу каждый день, но узнала лишь совсем немного. ГБР держала каждого агента в его собственной оболочке секретности, позволяя касаться только своей части «слона»: здесь — широкий веер уха, там — змеиный шланг хобота, дальше — необъятная колонна ноги. Но всю картину целиком видело только руководство. «Надежный шпион — мертвый шпион, — такой шуткой ГБР однажды поделился товарищ Чха. — Потому что только мертвый не предаст», — добавил он с ледяным смешком.

Однажды Ми Хи спросила маму, общалась ли она с кем-нибудь, с кем общаться запрещено. Она кивнула.

— На первом же задании, конечно. Это обычно бывает в начале, милая, — ответила она. Дело было в Пхаджу, в южнокорейском районе у тридцать восьмой параллели, где она собирала разведданные об американской армии, расположенной на южной стороне границы. — Я притворялась сумасшедшей девочкой, сиротой, чтобы ходить где вздумается, и меня почти никто не трогал.

Но мальчишки в деревне не оставляли ее в покое. Издевались, как могут только мальчишки в этом возрасте. Бедняжки, говорила о них мама, их лишили детства замученные войной родители.

— Но был один паренек, с таким же жестоким отцом, как мой, и вот он каким-то чудом сохранил невинность, — прошептала мама. Тот мальчишка, хоть и тщетно, старался защитить ее от летящих камней, приносил ей на порог рыбу, которую ловил в Имджингане, чтобы она не голодала, однажды даже подарил букетик полевых цветов.

— А однажды, после сезона дождей, я нашла его у себя на пороге в крови и без сознания. — Даже зная, что может выдать себя, она на руках отнесла его в ближайшую больницу. Ее ханбок весь пропитался его кровью. — Мальчишка, к моей великой радости, выжил, и скоро мне пришлось уехать.

По словам мамы, он наступил на противопехотную мину, заложенную американцами во время Корейской войны. Ее вынесло на берег после ливня.

Ми Хи восприняла эту историю как негласное разрешение принимать самостоятельные решения, если речь шла о незаметных мелочах.

— Ни ты, ни я не трудимся во славу Партии. — Мама понизила голос до шепота.

И она, конечно, права, думала Ми Хи. Ми Хи — вовсе не юная революционерка и воительница, кем ее считают в Партии. С виду она и не стремилась в ГБР, ведь это в любом случае не то место, куда можно просто подать резюме, — они сами приходят к тебе. Но Ми Хи постаралась обратить на себя их внимание. Она была превосходной кандидаткой, которые им и нужны: лучшая на своем курсе в пхеньянском Университете иностранных языков, в двадцать лет уже в совершенстве владела тремя языками. Безупречный послужной список. Мать — важная предпринимательница, отец — бывший портной ключевых партийных работников. Она знала, что такую возможность они не упустят.

Для Ми Хи шпионская работа была билетом к бунту, о котором она так мечтала. Секреты и обман, главные элементы шпионажа, уже были у нее в крови. Вокруг нее все жили с секретами, обманывая друг друга с самыми разными целями, и хорошими, и плохими. Она с ранних лет поняла, что ее родители — не те, за кого она их принимала. Однажды малышка Ми Хи нашла в стене за старым каштановым шкафом в отцовском кабинете сейф. Она годами наблюдала, как через него проходит всякая всячина: запрещенные американские романы с обложками, подмененными на русские; нелегальные копии кассете южнокорейской поп-музыкой; настоящие виниловые пластинки британских групп, которые мама добывала в деловых поездках, на каждый папин день рождения. Ми Хи, как и родители, была тайной бунтовщицей. И мама это заметила — увидела ее насквозь, поняла, что ее любопытство не унять. И тогда вместо того, чтобы пресечь его на корню, научила им управлять.

Шпионская карьера обещала путешествия или даже жизнь за границей, о чем другим северокорейцам оставалось только мечтать. А еще это был путь к безграничной власти — особому влиянию, у которого не будет ни свидетелей, ни критиков, а значит, и большой ответственности. В самый раз для такого человека, как Ми Хи: лукавой снобки, втайне гордящейся своим интеллектуальным превосходством, чувством, будто знает что-то важное, о чем никто вокруг не подозревает. К тому же ее искушал обман — хоть за ним неизбежной тенью и следовало чувство вины.

РУССО

Но что она знает обо мне?

Сколько правды я ей открыл?

Руссо. Фамилия моей семьи.

Один из наших первых дней в Шэньяне. Сон Ми ни с того ни с сего спросила, не родственник ли я Жан-Жака Руссо. Сначала я чуть было не расхохотался из-за ее наивности. Милое недоразумение, из-за которого я полюбил ее еще больше. Но скоро я осознал кое-что еще и уже удивился: она знала западного философа, о котором большинство северокорейцев, скорее всего, слыхом не слыхивали. Собственно, меня тоже подмывало ее впечатлить: я уже представлял, как с гордостью подтвержу ее догадку: «Да, родственник», нежась в лучах славы кого-то известнее меня. Но, конечно, в конце концов я ответил так честно, как мог: просто Руссо — очень распространенная французская фамилия. Если бы она жила во Франции, сказал я, она бы встретила еще много Руссо. Она пожала плечами и пробормотала под нос, что другие Руссо ей не нужны. Вскоре она ушла из кабинета, так и не ответив на мой удивленный взгляд.

Пастор. Мое звание. Все в шэньянской церкви называли меня пастором.

Но формально я им не был.

Все началось из-за корейского слова «тхондосаним». «Тхондоса» — это общий термин, который существует только в лексиконе корейской протестантской церкви и может обозначать в зависимости от контекста священника, миссионера или проповедника. В теории «тхондоса» называли только тех, что учился в семинарии на пастора, но на практике это звание получали многие руководители церковных молодежных групп за усердный труд в сообществе или по милости влиятельных старейшин. Лично меня в церкви называли «тхондоса-ним» за работу с молодежью и северокорейскими беженцами. Я хорошо справлялся — помогал беженцам находить временный приют, учил Библии. О нас быстро разошлась весть, в церковь приходило все больше людей — кто-то из любопытства, другие — в отчаянной надежде сбежать