8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

когда узнал, что я еще ни разу не пробовал. Там почти никого не было — все разошлись на разные вечеринки в честь конца учебного года. Я наслаждался редкой тишиной. Было приятно слышать ленивое эхо собственного смеха. Мы вели бессмысленный разговор и хихикали, пока из носа не потекло. Потягивая водку из большой кружки от газировки «Биг Галп», Хо Ён в который раз начал расспрашивать о Бренде — моей тогдашней подружке, с которой мы то сходились, то расходились. Спрашивал, как далеко мы с ней зашли, какая она в постели.

— Ты так себя ведешь, будто не просекаешь, что ты красавец. Почему? — пробормотал он. — Так себя ведешь, будто это вообще неважно. Бесит.

Проголодавшись, мы жевали кубики льда, которые он принес для водки из холодильника. Он слишком сильно ткнул меня локтем под ребра, я выдавил смешок, который перешел в общий беззвучный нескончаемый смех. А потом я почувствовал его ледяной язык на моем, у себя между губ и зубов. Сначала я ничего не делал. Я с трудом соображал. Видимо, он наконец сообразил, что мне это неинтересно. Помню, как он внезапно отстранился. Я боялся, что ему будет стыдно, но он сел обратно как ни в чем не бывало. Потом сказал, что ему надо в туалет. А когда вернулся, уже снова был тем Хо Ёном, которого я знал всегда, энергичным и саркастичным, и вел себя так, будто сейчас ничего и не случилось. Я подыграл и больше об этом не заговаривал.

Я до сих пор не знаю, чем и зачем занимался Хо Ён, и не узнаю уже никогда.

Когда я спросил, он ответил вопросом: знаю ли я Майкла Фута.

— К сожалению, больше я тебе сказать не могу, — сказал он и повесил трубку.

Майкл Фут — британский журналист и политик, лидер лейбористской партии и предполагаемый шпион КГБ. По словам руководителя резидентуры КГБ в Лондоне, его агенты не раз встречались с Футом — он передавал им данные, а они ему время от времени — деньги. До 1986 года в КГБ его считали своим агентом влияния.

Но Майкл Фут смотрел на это совсем иначе. Он не знал, что в КГБ его считали своим. Он действительно встречался с агентами, но никогда — втайне, потому что скрывать ему было нечего. Он считал, что, принимая агентов и их взносы, поддерживает прогрессивную политику и дело мира. Фут не нарушал закон. Не выдавал arcana imperii[43]. Не был шпионом.

Шпионаж — понятие растяжимое.

Четких границ никто не прокладывал.

Отношения Хо Ёна с агентством остаются для меня тайной, покрытой мраком. Полноценный агент, с самого начала отобранный и обученный ЦРУ и работавший под прикрытием журналиста? Или журналист, который пошел на взаимовыгодное сотрудничество с ЦРУ, чтобы обмениваться ценными сюжетами и данными? Я никогда не узнаю правды, но все-таки ставлю на последнее.

Знал ли я о его сотрудничестве? Да. Знал.

Но когда именно я понял правду? Не знаю.

Только знаю, что понял, но конкретный момент назвать не могу. Может, догадывался с самого начала. Может, раскрывал настолько постепенно, что не случилось трагического откровения, как когда я узнал, что Санты не бывает. А может, мне хотелось, чтобы правда так и оставалась где-то на задворках разума.

Границы действительно никогда не были четкими. Вопреки распространенному мнению, шпионаж — дело довольно обыденное. В основном данные добывают не благодаря лихим тайным операциям, а из вроде бы прозаических бесед в кафе и ресторанах. В основном данные добывают не полноценные джеймсы бонды, а скучающие работники в офисных кабинках, безымянные и толстопузые. Да и данные не всегда секретные — скорее мешанина из слухов, газетных и журнальных статей. Часто работа агента — перебирать и подгонять между собой общеизвестные детальки головоломок, выискивать скрытые связи между ними.

Лично я могу наверняка сказать только одно: я был рад снова встретиться со старым другом. Жить, будучи американцем, в северо-восточном закоулке Китая, вдали от тех, кто похож на тебя, может быть довольно одиноко. Я ценил общество своей набожной паствы, но изголодался по мирским разговорам. Скучал по задумчивым прогулкам по кампусу, философствованиям о девушках, сексе, расе и обо всем, что только в голову взбредет. Мне не хватало человека, с кем можно без колебаний делиться мыслями и чувствами на том языке, на котором мне говорить легче всего, человека, который знает мою предысторию и моих давних демонов. Того, перед кем не надо извиняться или оправдываться.

И когда в Китае на меня вышел Хо Ён, я обрадовался. Мы встречались при любой возможности.

Говорят, и психотерапевтам нужен свой психотерапевт. А отцу-духовнику нужен свой духовник. Выслушивать истории жизней и травм от северо-корейских беженцев — это бесценный и обогащающий опыт, но у него есть своя цена. И тут чудесным образом явился Хо Ён, как из-под земли вырос в унылом однообразии Северо-Восточного Китая, словно специально пришел мне на выручку. Он и стал моим другом, моим психотерапевтом, моим духовником.

Он слушал мои печали и истории. Истории беженцев, которых я смог и не смог спасти, лиц, так ярко вторгавшихся в мои сны. В номерах злачных гостиниц Шэньяна, Яньбяня и Чанбая я изливал наболевшее. Я, бесстыжий грешник, рыдал у него на руках, словно скорбел о смерти любимой. Впрочем, речь шла не о конкретной смерти. Их было слишком много. Хо Ён это видел и выслушивал без осуждения. В конце концов я догадался, что некоторые мои истории попадают в статьи, которые он писал для «Таймс». И все равно не переживал — доверял нашей дружбе и его тактичности.

Сначала я не понимал важности сведений, которые он от меня получал. Но со временем догадался, что я один из первых в мире собирал данные о Северной Корее из первых рук, от тех, кто только что сбежал из страны. Я знал то, что помогло бы составить самый современный портрет самого закрытого общества в мире. За этими данными охотились многие могущественные страны.

Но ко времени, когда к нам в двери постучалась Сон Ми, я уже выгорел. Работать становилось все сложнее и сложнее. Правительство Северной Кореи закручивало гайки, и в результате с нами почти не сотрудничали надежные китайские посредники. Мне пришлось отказать нескольким беженцам, обратившимся за помощью, — я сомневался, что мы сможем им помочь в новых обстоятельствах, и прежде всего не перенес бы очередной смерти или исчезновения под моей ответственностью. Мне казалось, я сделал достаточно. Мне отчаянно требовалась передышка. Я подумывал поехать обратно