8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Ми Хи наблюдала, раскрыв глаза и уши.

Папа сказал, что, может, сейчас ей это не понять, но со временем она все поймет. «Не всякая ложь плоха, Ми Хи. Иногда ложь — это способ не навредить другим, а выжить. Остаться в своем уме». Ми Хи непонимающе нахмурилась, но слушала дальше. «Ен Чжу обманывает не для того, чтобы что-то у тебя украсть. Так она скрывает болезненное прошлое. Как будто заклеивает рану пластырем». Немного помолчав, папа присел перед Ми Хи и ласково взял ее за руки. Он казался большим и одновременно маленьким. «Иногда, Ми Хи, самая большая ложь — и самая добрая — это быть обманутым. Это может приносить бесценное утешение другим, милая».

Ми Хи видела в его глазах печаль, туманный блеск, из-за которого он чуть прикусил губу. Но все тут же скрылось за привычной улыбкой, нежной и обволакивающей, как ириска. Он нежно поцеловал Ми Хи в лоб и крепко обнял. В ноздри ворвался резкий запах его тоника для волос. Ми Хи почувствовала его на вкус — имбирь и анис. От этого аромата у нее всегда кружилась голова, а потом хотелось спать. Она улыбнулась.

Ми Хи поняла, что пытался сказать папа, не понимая, как может только ребенок. На следующий день она подошла после школы к Ен Чжу и поблагодарила. Порадовалась, что Ен Чжу поделилась с ней важным семейным подарком, сказала, что та наверняка гордится быть дочерью своего отца. Попросила больше рассказать о Кубе, обо всем удивительном, что Ен Чжу слышала о внешнем мире от него. Ми Хи чувствовала испарину на лбу, выдающую все ее сомнения, но изо всех сил старалась казаться честной.

И ей никогда не забыть выражение лица Ен Чжу.

«Она знает, что я знаю», — сразу почувствовала Ми Хи.

Ен Чжу смотрела ей в лицо молча, с приоткрытыми губами и пылающими глазами. Ми Хи не знала, то ли она сейчас разрыдается, как ребенок, то ли налетит с кулаками.

Ее лицо скривилось в улыбке — самой чистой и самой грустной, какую только можно представить. Сразу вспомнилась папина улыбка, с которой он рассказывал об обмане. На щеках появились ямочки, но глаза с опущенными уголками налились слезами. Ми Хи видела почти все зубы одноклассницы в сияющей улыбке.

Они шли домой бок о бок и болтали. В основном говорила Ён Чжу, а Ми Хи слушала. Ён Чжу рассказывала о перелете отца на Кубу, как трясло самолет и ревел двигатель; о том, что женщины на Кубе, как известно, ходят полураздетые, часто оголяют бедра или декольте; о том, что кубинцы едят мясо, как следует смазанное чесночным маслом и зажаренное на гриле, и столы у них ломятся под тяжелыми подносами со свиной колбасой, телятиной и бараниной. У Ми Хи так и потекли слюнки, хоть она знала, что все это понарошку. Но то, что Ен Чжу знала о знании Ми Хи, ничего не меняло. Не преуменьшало весь смысл и удовольствие, которое они испытали в тот день по дороге домой. Улыбка и слезы на лице Ён Чжу говорили, что сколько длится ее история и сколько ее слушает Ми Хи, столько Ён Чжу будет самым счастливым человеком на свете.

Их сблизила общая выдумка.

Ён Чжу и Ми Хи были лучшими подругами, пока не пришлось расстаться в старшей школе.

Папа знал.

Возможно, у него не было доказательств.

Иногда так бывает — не гадаешь, не рассуждаешь. Просто сразу знаешь.

Может, мама верила, что обманула всех, но одного человека все-таки не смогла, он без труда перехитрил ее сам — и это был ее любимый муж.

Он обманул ее тем, что позволил обмануть себя. Она не знала, что он знал.

«Это может приносить бесценное утешение другим», — сказал он тогда Ми Хи.

— Ты не думаешь, что уже пора? — спросила мама, не глядя на Ми Хи. По лбу щелкали капли дождя. — Больше нас здесь ничего не удерживает.

Мама опустила седую голову к груди. Значит, она понимает всю тяжесть своих слов. Ми Хи надо было бы яростно на нее накинуться, но она не смогла. Грудь стиснуло. Она не могла себе позволить быть лицемеркой — не сегодня.

Мама продолжала:

— Сначала сдамся я, приму на себя первый удар. На это уйдет несколько месяцев. Тебе может понадобиться залечь на дно. Но ненадолго, обещаю.

Ми Хи слушала, как дождь барабанит по кленовым листьям. Услышала первый стрекот цикад из-за толстого одеяла гибких веток. В деревья уже просочилось лето. Скоро стрекот летних созданий заглушился растущим шумом дождя.

Они обе не двигались. Воздух между ними мягко загустел, стал как бархат.

Ми Хи открыла рот.

— Но могут начать на тебя охоту, мама. Ты правда этого хочешь? Придется всю жизнь прятаться и бежать, до конца дней носить выдуманное имя. — Стараясь говорить громче дождя, Ми Хи вдруг поняла, что сорвалась на истеричный крик. Она сама не знала, на маму кричит или на себя.

— Дорогая, — тихо ответила мама, — а сейчас разве не так?

Ми Хи никогда не думала, что на главное решение ее жизни повлияют такие обыденные вещи — рождение ребенка и смерть родителя, будто она ничем не отличается от обычных женщин.

«Может, я правда заслужила что-то обычное в жизни», — подумала она, хотя и не без угрызений совести.

Ливень унялся до мороси, томно постукивая по витринам, за которыми свет в понедельник горел одиноко, как дорога. Ми Хи промокла насквозь, но не чувствовала холод.

Как часто делала во время дождя, она дошла до станции метро «Чхонджонно» пешком. Но не для того, чтобы поехать на поезде домой. «Чхонджонно» была ее любимой станцией в Сеуле. Хоть она и находилась в самом центре, там никогда не было людей, даже в час пик. Полная противоположность ее знаменитой соседки — станции «Сити-Холл», с утра до вечера забитой людьми, населенной постоянным шумом торопливых шагов. Еще «Чхонджонно» была самой голой и бесцветной станцией в городе. «Сити-Холл» была облицована бордовым кирпичом, в центральном проходе стояли благородные колонны из белого мрамора, а на «Чхонджонно» только однообразная река серого кафеля, жалкое хлипкое прикрытие для огромных бетонных блоков.

Но именно эти бруталистские блоки и манили ее сюда снова и снова, особенно во время дождя. «Серый запах» — так говорила маленькая Ми Хи. Запах ворот на Хенсанском летном поле. Малышка Ми Хи бегала туда каждый раз, когда замечала в небе собирающиеся темные