8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Ей надо было сделать то, чего она еще не делала никогда: сделать так, чтобы правда прозвучала правдиво.

«Но моя любовь к тебе — настоящая», — репетировала она перед зеркалом.

— Ты не думаешь, что уже пора? — спросила мама, не глядя на Ми Хи.

И вот опять они здесь, на углах одной скамьи, в метре друг от друга, словно на пустой книжной полке. Старая скамейка за заброшенным теннисным кортом в Мемориальном парке Сон Ки Чжо- на — их обычное место встреч. В первый раз мама задала этот вопрос сразу после рождения внука. «Ты не думаешь, что уже пора, Ми Хи?» — спросила она, но Ми Хи пропустила вопрос мимо ушей. Не хотела отвечать ни «да», ни «нет». Сам ответ уже казался предательством, даже «нет». «Ты не считаешь, что вы с Арамом заслуживаете начать сначала?» — спокойно настаивала мама. Тогда Ми Хи встала и ушла. Теперь мама задала тот же вопрос:

— Ты не думаешь, что уже пора?

Они смотрели перед собой, переговаривались тихо, не двигая губами, словно унылый чревовещатель со своей куклой. Хотя их главным способом общения были тайные послания в письмах, после переезда Ми Хи в Сеул они встречались и вживую, раз в два месяца. Ми Хи продолжала гулять в одиночестве, но теперь в парке Сон Ки Чжона — запустелом парке в тенистом районе Чунним-дон. Парк привлекал только подростков, прогуливавших школу. Заросли зеленеющих кипарисов и самшитовых изгородей укрывали от любопытных глаз, хватало здесь и темно-зеленых уголков, где можно было спрятаться в крайнем случае.

Стоило маме показаться час назад, как Ми Хи поняла, что случилось. Мама пришла на девять минут позже, хотя никогда не опаздывала. Выглядела она изнуренной: две трети волос стали оловянно-серебристыми, словно она за месяц постарела на десяток лет. Какое-то время они сидели молча, с обычной бездной шириной в квадратный метр между ними. Ни одна не плакала, хотя обе знали, что время еще придет — в одиночестве, в ванной, со включенным душем, чтобы заглушить звук.

Мама сказала, что это было мирно. «Умер во сне», как говорят в утешение люди. Кончина, о которой мечтает большинство: без боли, без криков, просто ночной сон, переходящий в безмятежную смерть. Папа это заслужил, подумала Ми Хи, но вслух не сказала. Боялась, что мама, всегда надежная, как гора, рассыплется прямо на глазах. Ми Хи не хотела этого видеть — не сегодня.

«Он хотя бы пытался узнать, кто ты?» — вот что хотелось спросить на самом деле. Но у Ми Хи уже был ответ: конечно знал. У него было сердце голубя, но это не значило, что и мозги были такими же. Следовательно, спросить следовало: когда именно он узнал?

«Самый большой обман — быть обманутой» — так сказал папа, округляя в форме луны свои и без того круглые оленьи глаза, когда Ми Хи еще была маленькой.

Тогда она вернулась из школы, недоумевая. Показала ему красный ластик: «Ён Чжу опять подарила мне ластик, говорит, ей их присылает папа с Кубы. Как по-твоему, она принимает меня за дурочку?» — спросила Ми Хи. «Нет, милая, — ответил папа. — Она просто хочет с тобой дружить. Такой у нее особенный способ заводить друзей — показать свой интерес».

«Такой особенный способ». Ми Хи задумалась над словами отца. Ён Чжу и правда была особенной девочкой. Из тех, кого остальным детям хочется не замечать с вежливым безразличием. Но при этом не дурочка, думала Ми Хи. Ён Чжу всегда отвечала на вопросы учителя правильно, умела читать и писать получше многих в классе. Ён Чжу была странной: на уроке постоянно глазела в окно, слишком мечтательная и слишком высокая для своего возраста. И слишком тощая: запястья такие тонкие, того гляди переломятся, как заячьи кости, если схватить покрепче, думала Ми Хи. Ён Чжу была бедной, донашивала чужую одежду с заплатками на локтях и коленях. Цвет кожи — желтый, как моча. И пахло от нее всегда увядшей капустой.

«Он даже не испанский, — сказала Ми Хи, присматриваясь к маленьким черным символам на ластике. — Он не с Кубы. Я точно знаю». Ми Хи делано насупилась и надула губки. «Это кириллица», — тихо ответил папа.

В школе был день семьи. Каждый ученик пять минут рассказывал о своих родных перед всем классом. Когда пришел черед Ён Чжу, она встала за кафедру, вытянувшись по струнке, и объявила, как гордится своим отцом. «Мой отец умный, образованный, — говорила она, так и лучась уверенностью. — Он успешный дипломат и сейчас работает на Кубе».

Сначала Ми Хи оторопела, потом разозлилась. Перевела взгляд на госпожу Бон, добродушную женщину лет сорока пяти, всегда следившую за правилами, ожидая увидеть ту же реакцию. Но госпожа Бон не удивлялась и не сердилась. Она стояла с грустным видом. И молча позволила Ён Чжу вернуться на место — без вопросов, без упреков.

Госпожа Бон получше многих знала, что Ён Чжу врет. Ее отец был не на Кубе — ее отец был в трудовом лагере. Почти весь город знал, что его поймали за кражей лекарств из общественной больницы, где он работал уборщиком. Любой здравомыслящий человек в городе, включая, конечно, и Ми Хи, знал, что у ее семьи очень низкий сонбун, а значит, его бы ни за что не взяли в дипломаты. Ходили слухи, что мать Ён Чжу, чтобы свести концы с концами, начала краситься красной помадой и водить домой незнакомцев, пока Ён Чжу была в школе. А платили ей едой и разными продуктами и вещами: рисом, ячменем, углем, одеждой. То, что нельзя съесть или надеть, доставалось Ён Чжу, и тогда она иногда приносила эти безделицы в школу, дарила тем, кто ей нравится, и говорила, будто это отцовские гостинцы с Кубы. Похоже, Ён Чжу хотелось дружить и с Ми Хи.

Она сказала папе, что не хочет дружить с такой нахальной врушкой. Ее поразила такая дерзость. Ми Хи и не знала, что ребенок ее возраста может врать на голубом глазу перед всем классом и учительницей без малейшего признака раскаяния. И злилась, что она остается безнаказанной. «Ты умная девочка, Ми Хи», — сказал папа. И она заметила его странный голос, ниже и тяжелее обычного. «Укоризненный голос», — узнала она. Папа никогда не кричал. Он поддерживал дисциплину по-своему