8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

— Почему только пять? — спросила она, перескакивая от одной мысли к другой.

— Джейсон думал, что, если у тебя больше семи собак, уже невозможно всех любить и обо всех заботиться одинаково. Если хочешь больше, то либо ты безответственный, либо тебе пора открыть приют.

— Значит, до Мокси у него уже была собака? — спросила она с напускным спокойствием.

— Да, — Руссо улыбнулся. «А ты внимательно слушаешь», — как будто говорил его взгляд.

В ее висках тикало, будто часы. Хотелось выключить все мысли.

— Знаешь, что самое забавное? — спросил Руссо.

Ми Хи не очень интересовал ответ. Ее руки уже держали его лицо. Хотелось встретиться с ним губами, но она не знала как да и боялась, что он рассмеется. И вместо этого они встретились взглядами. Ноги подогнулись — Ми Хи так и упала бы на пол, если бы не его руки. Он подхватил ее, но казалось, что она продолжает падать. Она тяжело дышала. Его хватка превратилась в объятие. Ее сердце стучало где-то ниже живота.

— Идем в молельную. Там никого нет, — сказала она.

Теперь она чувствовала, как бьется и его сердце.

РУССО

Хо Ён. Мое раскаяние.

Я познакомился с Хо Ёном в Корнелле, на своей первой лекции французской философии.

Мы тут же сошлись. Основная специальность обоих — французский, одинаковые вкусы в литературе и музыке, а самое главное — мы были единственными студентами смешанного происхождения на курсе.

Хо Ён — низкий и худой, с длинными вьющимися русыми волосами. Я — высокий, широкоплечий. И когда мы шли по кампусу бок о бок, склонившись друг к другу в разговоре, нас часто принимали за парочку. Он родился в семье китайской иммигрантки и польского еврея, которым принадлежала швейная фабрика в Калифорнии. Такой же дар к языкам, как у меня. Когда мы познакомились, он уже знал на разговорном уровне китайский и иврит, а в колледже освоил и французский. Потом, когда мы снова встретились в Китае, он уже совершенствовал корейский и упоминал, что его новая девушка из Кореи. Хо Ён — один из немногих в моей жизни, кто никогда меня не спрашивал, округлив глаза: «И откуда ты так хорошо знаешь иностранные языки?»

Хо Ён был непохож ни на кого из моих знакомых: единственный парень смешанного происхождения, который чувствовал себя в двойной шкуре как в своей тарелке. Собственно, он даже радовался гетерогенности, старался выжимать из нее максимум. Хотя на самом деле у него было очень американо-еврейское имя, — Нейтан Цукерман, по выбору отца; мне он представился Ван Хо Ён.

— Так же это произносите вы, корейцы? — подмигнул он. — Я этому научился у милой кореяночки, с которой познакомился на вечеринке КСА[42].

Студенты-китайцы знали его как Ван Хаожаня, так же его называла мама (Ван — ее девичья фамилия). Студентам-евреям он всегда представлялся полным официальным именем, Нейтан Цукерман, а для всех остальных был просто Нейт.

Это был человек-хамелеон. Его поведение и настроение резко менялись в зависимости от того, с кем он общался и на каком языке. С белыми парнями он говорил медленно, но громко, часто размахивал руками и хохотал от души — гулко, будто гудок поезда в туннеле. На китайском он тараторил, голос становился выше и напевнее, зато руки при этом не двигались. Переключаясь на иврит, он вдруг мрачнел, становился несколько скрытнее и печальнее; может, у меня такое впечатление сложилось из-за того, что я из всего его репертуара языков не понимал как раз иврит. В каждой компании он подшучивал над другой, которая не присутствовала, чтобы временно дистанцироваться от них. «Хорошие шутки на расовые темы — лучший способ подружиться в Америке», — частенько говорил он мне.

Он состоял в трех разных студенческих ассоциациях: братстве белых студентов с названием, которое начиналось на букву «фи», Ассоциации китайских студентов и «Гилель», еврейской, — причем казалось, он во всех чувствовал себя как дома. Он умел вписаться куда угодно. Сначала я никак не мог привыкнуть к его неуловимому характеру. Потом со временем осознал, как это раскрепощает человека; это стало привлекать и радовать. Я-то всегда считал, что, когда у тебя двойное происхождение, надо прочно выбрать одну сторону, иначе нигде не будешь своим до конца. И я в детстве сделал очевидный выбор — стал американцем, всячески скрывал корейское или французское наследие. Но Хо Ён не прятал свою двойственность, а пользовался ею как мог. Принимал ее и считал за преимущество. Он мог быть кем угодно по желанию, без стыда или колебаний. Наверное, эта простецкая бесстыжая уверенность и привлекала к нему женщин: хоть его было не назвать красавцем, он всегда без труда находил себе пару.

Это Хо Ён привел меня в мир Эме Аделя. Он уже был большим поклонником философа, когда я только начал читать первый роман по учебе. Хо ён сказал, это Адель распахнул для него двери к новым возможностям.

— Эме Адель — один из первых интеллектуалов своего поколения, который прославился в своей области в Европе, несмотря на смешанное происхождение, который заставил других прислушаться и уважать его, — сказал Хо Ён. — Благодаря ему чужаки и дворняжки вроде нас с тобой, Адриен, знают, что чего-то стоят.

Но я удивился, увидев фотографию Аделя.

— Ну, на нас с тобой он явно не похож, — сказал я и из любопытства спросил, насколько Адель в действительности афроараб.

Хо Ён ответил гулким смехом, который припасал для белых друзей из братства, и сказал, что суть совсем не в мере экзотичности.

— Я говорю о том, что Адель хотел и умел пользоваться своим происхождением как захочется. Вот что главное.

Встретившись с Хо Ёном много лет спустя после колледжа, в Китае, я его не узнал. Его характерные длинные кудрявые волосы цвета табака, ниспадавшие до ключиц, теперь не опускались ниже ушей. Стали прямые, колючие и черные, как у многих мужчин из Восточной Азии. Хо Ён сказал, что выпрямил и покрасил волосы перед поездкой в Китай, чтобы сливаться с местными.

— Я теперь журналист в коммунистической стране, — прошептал он с вороватой улыбкой, — и мне меньше всего хочется привлекать еще больше внимания, чем уже есть.

По его словам, вблизи люди все равно видели, что он иностранец, зато он легко мог проскользнуть через толчею на улице незамеченным.

— С моим еврейским афро это был бы дохлый номер. — Хо Ён цокнул языком и хохотнул.

Но поменял он не только этнос.

Под конец первого курса я впервые курил траву. Ее принес в общежитие Хо Ён, в пятницу вечером,