8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

кафе, ресторан, но, как только мы пытаемся приблизиться, сразу удаляются в уединенное место, где мы уже не можем за ними проследить. Вот тут-то ты и пригодишься. — Женщина протянула Ми Хи белый пластмассовый футляр.

Ми Хи открыла. Внутри оказалось что-то из серебристого металла, прямоугольное со скругленними краями, не больше ее ногтя большого пальца. Ми Хи с первого взгляда поняла, что должна установить этот микрофон в телефонную трубку пастора Руссо.

— Как мне к вам обращаться? — бросила Ми Хи в спину уже уходившей женщине.

Та медленно оглянулась.

— Он предупреждал, что ты будешь задавать много вопросов, — пробормотала она. — Лучше бросай эту привычку. Придет время, когда тебя не спасет даже имя твоей матери.

Ми Хи смотрела на удаляющуюся широкую спину. Полы черного пальто задели край скамьи. Ее невысокое крепкое тело ковыляло в ночь, как пингвин — и смешно, и жутко.

На следующий день вернулся пастор Руссо.

Ми Хи сама удивилась, как ему обрадовалась. Его возвращение означало, что ей больше не придется делить его с незнакомцами из ГБР. Главной свидетельницей его жизни вновь станет она. Глядя ему в лицо, она представляла, как он бы оторопел, если бы услышал ее безупречный американский английский. От этой шальной мысли она не удержалась от озорной улыбки.

Пастор Руссо протянул большую красную коробку. Сувенир, сказал он.

— Правда, ненастоящие, — добавил он застенчиво. — Сейчас в этой стране невозможно найти настоящие.

Там оказались кроссовки «Найки». Классические белые, с красной полоской на боку, белыми подошвами, на которых тянулись сужающиеся голубые линии. Ми Хи вспомнила, что видела их в подземном учебном лагере в Пхеньяне. Новенькие и блестящие, на ногах актера массовки, который исполнял роль южнокорейского пешехода на улице Мёндон. У отца Ми Хи тоже были «Найки» — черные, с белыми полосками. Оригинальные — мама привезла их тайком из деловой поездки.

— Я заметил, что твои уже пора сменить, Сон Ми, — тихо произнес Руссо, взглянув на ее ноги.

Ми Хи опустила глаза и впервые заметила, что стоптала обувь до безобразия. Ее кроссовки тоже когда-то были белыми, но теперь стали землисто-желтыми. Резиновые мыски стерлись, как ластики, — можно было разглядеть форму ногтей. Тайные свидетели ее тяжелой работы, всех ее прогулок в парк Дунлинь и обратно. Его внимательность и пугала, и трогала.

— Не понимаю, — прошептала она, зардевшись.

— Чего? — Руссо смотрел на нее твердо.

Она ответила тем же.

— Люди говорят, что вы помогаете беженцам, вывозите их из страны, но при этом вы холодный человек. — Ми Хи прищурилась и поджала губы. — Но это неправда.

— Думаешь, я со всеми такой разговорчивый? — спросил Руссо, и в его голосе тихо прозвучала жесткость.

«Видимо, нет», — подумала Ми Хи. Даже дьяконица Кан когда-то спрашивала, как у нее получилось его разговорить.

— Я тебе не рассказывал, что работал с собаками? — вдруг выпалил Руссо.

Ми Хи медленно покачала головой.

Их окутало тяжелое молчание. С каждым выдохом она слышала, как у нее в носу шелестит дыхание.

Руссо машинально подогнул указательный палец, поднес к верхней губе и сделал глубокий вдох, будто курил. Ми Хи удивилась, задумалась, не был ли он в прошлом курильщиком. Очередная его черта, которой она не замечала.

— Когда я был подростком, — наконец прошептал Руссо, прикрыв глаза, — мне вечно не хватало денег, поэтому я устроился в питомник в Льюистоне — в то время только там были готовы взять на подработку мальчишку с иностранной внешностью. В основном там держали бездомных собак. На мне была чистка клеток и кормежка. — Из его голоса пропали все привычные пасторские черты. Не слышался авторитет, интонация стала мягкой и ненавязчивой, каку колыбельной. Так и хотелось свернуться калачиком. — Тот питомник научил меня многому. Там я познакомился с Джейсоном, моим начальником. Ирландец американского происхождения, рыжий, сложен как пикап. Несло от него, как от свиновода, и рукопожатие всегда было потным и энергичным. На работе он на нас даже не смотрел — и полслова не скажет. Совсем не как я себе представлял. Я-то думал, там будет блондинка лет сорока, в обнимку со щеночками, с доброй и сияющей американской улыбкой — как на пачке хлопьев или брошюре страховой компании. — Он беззлобно засмеялся. — Когда Джейсон спросил, почему я хочу там работать, я ответил, что люблю собак. А он, не поведя и бровью, отрезал, что в его питомнике нет места для любви. — Руссо замолк.

Ми Хи слышала, как над ними шуршит электрический вентилятор. Его тихий скулеж то нарастал, то угасал. Ей хотелось лечь, положив голову на колени Руссо.

— По мнению Джейсона, демонстрация любви — это роскошь, которую могут позволить только хозяева. А когда у тебя сотня собак и всех надо каждый день кормить, мыть и выгуливать, места для любви уже не остается. — Его голос звучал словно издалека.

Ми Хи представляла, как запускает пальцы в его волосы, гладит, как большую собаку. Его добрые глаза с опущенными уголками всегда напоминали ей о золотистом ретривере.

— Джейсон сказал, что добрые слезы и ангельские улыбки из рекламы спасательных центров или ЮНИСЕФ — это для голливудских актеров, для тех, кто раз в год заглядывает в африканский приют. А настоящие работники и спасатели — это те, кто каждый день видит смерть, издевательства и болезни, это те, кто не может себе позволить тратить время и силы на слезы. На тебя день за днем смотрят сотни маленьких глаз — просят еды, объятий, хотят выжить. Тут надо быть роботом, чтобы просто механически спасать как можно больше жизней. Нельзя показывать чувства, любовь ко всем и сразу, потому что любовь ко всем — это все равно что любовь ни к кому, как говорил Джейсон. А любить некоторых — это отказаться от всех остальных.

Какое-то время он сидел молча. Уголки его глаз и кончик носа покраснели. Голос стал хриплым, опустился до насыщенного баритона — одно удовольствие слушать.

Ми Хи следила, как ходит его кадык, как его пальцы убирают волосы со лба. «Корица», его французский лосьон после бритья, в темно-зеленом флаконе. Из-за него от кожи пастора смутно веяло корицей и мандарином, подумала она.

— Но и он был человечным. Я знал, что у него есть любимец.

А как это будет на вкус?

— Золотистый ретривер, которого Джейсон в конце концов назвал Мокси. Дружелюбный до невозможности, даже после долгих лет издевательств хозяина. Джейсон забрал его себе. И потом забрал еще пять собак.

Хотелось схватить Руссо за воротник, тереться о него лицом. Хотелось, чтобы ее запах остался на нем, а его — на