8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Затхлость и мускус — коктейль ароматов влажной земли и древней бумаги, с ноткой сладких объятий.

Ми Хи мысленно вернулась в крохотный кабинет отца в Хесане, полный старых томиков и полузапрещенных виниловых пластинок. Стопки пожелтевших книг издали знакомый вздох, обдав плесенью и чернилами. Запах ее детства.

Ми Хи знала, что больше никогда не вернется домой. Больше никогда не увидит Хесанское летное поле. Но ей дарило печальное утешение то, что, когда ее настигнут воспоминания об отце, когда она затоскует по запаху детства, она хотя бы всегда может вернуться сюда, на станцию метро «Чхонджонно» под дождем.

РУССО

— Как Арам?

Ее первые слова. После долгого отсутствия ее голос звенит у меня в ушах незнакомо, словно голос знаменитости, но из уст кролика в дублированном мультике.

— Арам здоров, — отвечаю я, сдерживая слезы. — Только скучает по маме. А я — по жене.

Я снова чувствую себя ребенком, ранимым, в любой момент готовым расплакаться, вечно переживающим, что останется один. Когда родился Арам, я дал ему и себе слово, что он никогда не узнает этой тревоги.

Когда родился Арам, до меня дошли новости о смерти Хо Ёна.

Передозировка опиумом. Тело через четыре дня после смерти обнаружила в его лос-анджелесском дюплексе его девушка-украинка. Она подтвердила, что в последние месяцы жизни он стал чаще принимать наркотики. Особенно героин. И не узнать, случайность это или самоубийство.

Смерть Хо Ёна поглотила бы меня с головой, если бы не рождение Арама.

Наш новорожденный стал черной дырой, куда мы затянулись с радостью. Идеальным штормом, чьи вопли, короткий сон и частое желание есть лишили нас сна и перевернули привычный распорядок. И при этом он наполнял каждый час волшебством. Напомнил о забытом чуде нашего собственного детства: как мы воспринимали мир вокруг, позволяли любой обыденной мелочи или человеку распалить наши неисчерпаемые запасы любопытства. Находиться рядом с тем, кто так любит жизнь, — необыкновенный опыт.

Моей жене не нравился Жан-Жак Руссо, потому что он бросал всех своих детей после рождения. Учитывая проблемы с гигиеной в парижских сиротских приютах восемнадцатого века, сомнительно, что кто-то из пятерых протянул долго. Она говорила о том, какая это ужасающая ирония: человек, известный как борец за равенство и справедливость, проповедовавший любовь к детству и детскому разуму, оставил собственных пятерых детей на верную смерть сразу же после рождения.

Жаклен Руссо, мой отец, бросил нас с мамой, когда мне было девять. Благодаря маме и бабушке с дедушкой я вырос в любящем и надежном окружении, но его исчезновение оставило небольшую дыру в моей жизни, которую уже не заполнить. Вопросительный знак, которому не выбраться из лимбо вопросов без ответов. Потом в мою жизнь пришел Эме Адель. Философ, у кого на все имелся ответ. Конечно, мне Адель понравился из-за того же, из-за чего нравился Хо Ёну: он был символом надежды и образцом для подражания для всех тайных неудачников западного мира. Но я извлек из жизни Аделя не только историю успеха. Его взгляд на брак привел молодого меня, студента Адриена Руссо, в его мир литературы. Эме Адель считал, что традиционный брак обречен: «Путешествие от незаурядности к заурядности». Медленный процесс разочарования. Его фатализм в отношении к браку, хоть и жестокий и пессимистический, стал философским ответом на тайну жизни, неким оправданием, которое я подсознательно искал все детство. Почему мой отец был таким, каким был, почему ни с того ни с сего бросил нас навсегда? Мысль Аделя, будто брак — лишь устаревшая традиция, обреченная на неудачу, сделала уход отца для меня более терпимым, даже понятным. Зародила семя прощения, на которое я не был способен в детстве. Сделала шрам, на который я то и дело косился, не таким отвратительным. Спасла от пожизненной ненависти к отцу. Не завышая ожиданий от окружающих, я легче переносил печаль мира. Такой, как Адель — несовершенный, даже лицемерный, — все равно смог добиться величия и принести людям добро. Может, таким я хотел видеть и отца. Несовершенным человеком, но тоже по-своему великим.

Может, поэтому меня так разозлили ее слова об Аделе.

Она видела ложные оправдания насквозь, и ей хватило смелости — или прямоты — их для меня разоблачить.

— Во-первых, я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя, я люблю Арама. Все, чего я хочу, — быть с тобой и с Арамом. Мне нужно, чтобы ты это знал.

Сон Ми поджимает челюсть, будто злится — или сдерживает слезы. Знание, что я не один сейчас волнуюсь, приносит облегчение. Ее голос — звенящий и натянутый, как готовая лопнуть резинка. Напоминает о нашей первой встрече в церкви «Новая жизнь», в Шэньяне, когда она рассказывала свою историю жизни. Но теперь она кажется другой. Моложе, ранимее. Пальцы сжаты в кулак, словно в молитве, причем так, что побелели костяшки. Панически трепещут ресницы.

У меня скручивает желудок. Я в ужасе от того, что она может сказать.

По словам моего любимого писателя, мой брак, история двух необычных людей в необычных обстоятельствах, обречена.

Эме Адель говорил, что любовь, расцветающая в экстремальных обстоятельствах, не переживет осени однообразия, повседневности.

Но я уже не пессимистичный подросток, который ничего не знает о любви и отцовстве. Пусть Адель мастерски писал, но в вопросах брака и обязательств в отношениях он был взрослым ребенком. Он понятия не имел об ответственности родителя. Так и не узнал, что это такое — ценить другое человеческое тело выше собственного. В его голове все сводилось к абстракциям. Он умер, так и не узнав, каково почувствовать это на самом деле, нутром.

Да и что плохого в банальности?

Без Сон Ми я больше всего скучал по самым обычным вещам.

Прядь ее черных волос на плече моего костюма. Музыкальная тема в стиле босановы из нелепой мыльной оперы, которую она всегда напевала на кухне. Пушистое касание бежевого шерстяного жилета, который она носила дома в холодные вечера. «Человек-ковер», — поддразнивал ее я, или: «Плюшевый мишка, с которым хочется поваляться в обнимку». Запах дешевого мыла, которым она умывалась, аромат огурца и лимона от ее подушки. Их с Арамом приглушенное хихиканье из-за двери квартиры — иногда я задерживался на минуту, просто чтобы насладиться звуками бесхитростного счастья, перед тем как открыть дверь и вернуться домой. Мне не хватает этих мелочей нашего быта. Пустяков, которые имеют значение только для меня — для нас.

С приоткрытым ртом она