8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Но после того как я удивилась, что у нее есть внук, на ее лице опять расцвела широкая улыбка, а голос стал обычным.

— Есть. Настоящий красавец. Моя дочь вышла за американца, сейчас они проживают рядом с его родным городом. Преподают в хорошем университете. — В ее осанку вернулась гордость за других, и обижаться за это на нее было невозможно.

Я поняла нежелание госпожи Мук рассказывать о своей шпионской работе. Болтуны из «Золотого заката», например Пак Мён И и Кам По Ён, — с удовольствием перечисляли свои опасные задания, которые выполняли в качестве убийцы и помощника диктатора. Отсутствие родных как будто раззадоривало их фантазию, ведь сыновья и дочери не могли подтвердить эти байки. Я решила, если бы госпожа Мук была настоящим мифоманьяком, она бы с радостью ударилась в шпионские истории и получала от них такое же удовольствие, как те старики.

Или нет?

Попугай сомнения у меня на плече хрипло произнес неприятную истину: госпожа Мук могла замолчать просто потому, что ей нечего сказать. Как она будет говорить о работе, которой в жизни не занималась? Как разбрасываться терминологией, если та для нее — темный лес? Лучше всего защитить фальшивую личность простым молчанием. Как часто говорят в полиции, люди выдают себя, когда слишком много болтают.

Да и то, что ее дочь и зять — профессора в американском университете, снова разожгло во мне сомнения.

«Они живут в США». Обычная фраза в «Золотом закате». Многие пожилые люди, особенно те, у кого нет родных или кого почти никто не посещает, утверждали, будто их дети, братья и сестры живут за границей, в основном в Америке. И все они обычно врачи и юристы, профессора и бизнесмены. Кто-то говорил правду, чьи-то слова было трудно проверить, а некоторые откровенно привирали. Одни — чтобы сохранить лицо, другие — чтобы защитить родных от критики, чтобы их детей не звали неблагодарными за то, что они не навещают родителей.

Так или иначе, у любой лжи была одна основа: Америка — страна возможностей, страна невероятного богатства и могущества. Сейчас бытовые условия средних американцев и южнокорейцев не так уж отличаются, но разум стариков отстал от жизни. С возрастом в их разуме на первый план выходили воспоминания молодости: пережитая ими Корейская война; могучая рука Америки, сыгравшая в ней свою роль. В конце концов, госпожа Мук, несмотря на то что поразительно отличалась от женщин своего поколения, тоже могла мечтать о власти и успехе или хотя бы их видимости, как и многие другие в ее время, у кого главной целью в жизни было не остаться нищими и обездоленными.

Потом я заметила, как же трудно оставаться нейтральной. Вспомнила, что решила быть слушательницей, которая будет признательна госпоже Мук за любую историю, будь то правда или ложь. Я верила, что мое внимание к ее жизни — такой, какой она сама представит ее в своих словах, — самый ценный дар, который я могла поднести ей на этом этапе. А в действительности то и дело ловила себя на том, что делю ее рассказ на удобоваримые отрывки, чтобы подловить на лжи. Чем больше я ее узнавала, тем сильнее хотелось вычленить факты. Чем больше проникалась ее жизнью, тем сильнее хотелось, чтобы ее истории были правдой.

Я с усилием вернулась в настоящее и взглянула на старушку, сидевшую передо мной.

Ее глаза блуждали по комнатушке. Какое-то время она смотрела на низкий потолок, потом перевела взгляд на эпипремнум в глиняно-красном горшке, стоявшем в углу. Его глянцевые зеленые листья в форме сердца теснились, выпрашивая больше пространства.

— Бедняжку пора пересадить в горшок побольше, — пробормотала она тихо, наклонившись к эпипремнуму. Пригладила пышные листья сухощавыми пальцами, опустила голову и принюхалась. — Знаете, как оно называется на Западе? — спросила она, но не дала времени подумать и сама быстро ответила на собственный вопрос. — Дьявольский плющ, — прошептала она. — Я слышала это в детстве от канадского миссионера и решила, что растение наверняка очень ядовитое, как санак. Но нет. На Западе его зовут дьявольским плющом просто потому, что он растет где угодно и зеленеет даже в темноте.

Я сказала, что эпипремнум есть и у меня дома по той же самой причине: он вынослив и неприхотлив.

Ее улыбка развеялась, взгляд сдвинулся от зеленых листьев к низкому потолку.

— Знаешь, чего мне больше всего не хватает в «Золотом закате»? — спросила госпожа Мук, не глядя на меня. — Не то чтобы я жалуюсь. Он не хуже других домов престарелых, — быстро добавила она и покосилась в мою сторону.

Я спросила, чего ей не хватает. Ночевок на улице, ответила она.

— Ненормально, да? — Она фальшиво рассмеялась, все еще не отводя взгляд от потолка. — Раньше я это ненавидела. Ненавидела всей душой, когда приходилось спать под открытым небом во время Корейской войны. Почти все дома были разрушены бесконечными бомбежками. Я сбилась со счета, сколько раз приходилось ночевать без крыши над головой. — Голос госпожи Мук зазвенел. Ей пришлось замолчать и перевести дыхание. — По ночам на улице очень холодно. Если идет дождь, обязательно простудишься. Многие беженцы так и погибли — не от бомб или пуль, а от переохлаждения, пневмонии, сырых холодных ночей. Но иногда, в хорошую погоду, когда на небе ни облачка, просто дух захватывало. Самое красивое небо, что только бывает. В такую ночь я впервые увидела падающую звезду. Иногда человеческий шум утихает настолько, что так и слышишь, как на тебя дышит луна — четко и очень громко, — прошептала она, потом хихикнула тихо, будто малыш от щекотки: — Хотя мой муж говорил, что это просто стрекочут сверчки. Луна такая зрелая, круглая, такая яркая, что можно пересчитать все впадины. — Госпожа Мук передернулась, словно по коже пробежали мурашки от холода. Жутковатая эйфория на ее лице завораживала. — Время от времени я заставляла себя не спать, упиваться всем этим от начала до конца.

Она описывала, как вздыхал и свистел под темным небом тихий ночной ветер, описывала яркие, словно миллион застывших во времени фейерверков, звезды. Описывала, как ей нравилось наблюдать незаметный переход от ночи к рассвету, когда по горизонту томно разливается бледно-голубой блеск утра.

— Хотелось бы теперь переночевать на улице, — сказала она, глядя в потолок. — В моем возрасте дни так коротки, зато ночи — нескончаемы. Сон беспокойный.

Она сказала, что лучшее место, чтобы прилечь и наблюдать за ночным небом, — это поляна у леса, за высоким садовым забором.

— Собрала бы там заодно санак для бессонных