8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

— Лови момент. Живи, как будто завтрашнего дня не будет. Буквально, — прошептала она и усмехнулась опять.

Она сказала, старики — как лосось: их разум плывет против течения времени и памяти. Они сами не знают зачем, просто так уж они запрограммированы от природы. Старики часто говорят о кохян — родных местах, где коренятся их воспоминания о детстве. Даже многие беженцы с Севера, кого она встречала в Южной Корее или в Китае, те, кто рисковал жизнью, чтобы сбежать из тоталитарной отчизны, часто видят сны о возвращении в кохян. Они говорят, чаще эти сны переходят в кошмары, где люди гибнут, убегая от северокорейской тайной полиции. Они просыпаются с липкими от пота лицами и подмышками, с криком, застрявшим под языком. Но все-таки время от времени ловят себя на том, что предвкушают эти кошмары — только так они могут вновь увидеть свой кохян.

Она заметила непонимание у меня на лице и спросила, где мой кохян, наверное, чтобы помочь понять.

— Я из Ульсана, Кёнсандо, — ответила я. Но добавила, что не скучаю по Ульсану, даже особенно о нем не вспоминаю. И уж точно у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Мне больше нравилось в Сеуле или в Инчхоне, если на то пошло. — Значит, я еще молодая? — спросила я.

Она категорически возразила. Сказала, что я не скучаю по кохяну, так как знаю, что могу вернуться в любой момент; надо всего-то купить билет и сесть на следующий экспресс от Сеульского вокзала до Ульсана. Но когда точно знаешь, что никогда не вернешься, дело совсем другое, сказала она. И предложила попробовать представить, что мне нельзя обратно в кохян.

— Место твоих первых воспоминаний, где ты узнала, что такое семья и дружба. Ты знаешь, что оно там же, где и всегда, но почему-то закрыто для тебя навеки. Только попробуй представить, — пробормотала она.

Я спросила, по чему из своего кохяна она больше всего скучает. Она ответила, что по земле.

— Разве не странно? — спросила она. — Я безнадежна, да? — И с напускным отвращением поморщила нос.

— Мое первое разведзадание было здесь, в Пхаджу, — прошептала она, и ее взгляд затуманился. — Здесь Северная Корея так близко, что до сих пор в безветренные дни слышно их радиопропаганду. Давным-давно, когда прямо по соседству, чуть севернее, находилась большая американская военная база, меня послали собрать о ней сведения. Мне приказали составить и заучить мысленный план базы во всех подробностях. До сих пор его так и вижу, когда закрываю глаза. — Сидя с закрытыми глазами, она подняла правую руку. Слепой дирижер с невидимой палочкой. Или балерина: ее пальцы ловко плясали в воздухе, пируэт за пируэтом. — Но теперь от карты нет толку. База опустела, устарела. — Ее голос упал, она медленно открыла глаза. Узкие плечи ссутулились. — Зато земля все та же. Земля Пхаджу похожа на ту, которую я ела в детстве на Севере, в своем кохяне. — И к ней вернулась ностальгическая улыбка.

К слову о возвращении домой, сказала она: у нее есть официальное предложение к «Золотому закату», через меня. Я ответила, что с интересом выслушаю. Она прочистила горло и сказала, что перед главным корпусом надо построить автобусную остановку. Прямо как настоящую — с большой деревянной скамьей, навесом на прочных металлических столбах, стеклянными стенами и крышей, чтобы пациенты грелись на солнышке в хорошую погоду, но были укрыты от дождя и ветра во время грозы.

Она прервалась и усмехнулась, увидев мое удивление. Успокоила тем, что это будет ненастоящая остановка, откуда можно взять и свободно уехать. Задумка ровно противоположная: чтобы все спокойно оставались в «Золотом закате».

Оказывается, листая газеты в читальне, она наткнулась на статью о немецком доме для престарелых с Альцгеймером.

— Здесь не только ты читаешь журналы и газеты, — подмигнула она.

В статье говорилось, что после множества регулярных побегов дом решил поставить рядом с главными воротами маленькую автобусную остановку. Словно лосось, следующий инстинкту, пациенты, выбредая с территории, приходили к ней и думали, что ждут автобуса домой. Раньше часто случались аварии из-за пациентов-мужчин, которые сбегали из дома и плелись по ближайшему шоссе; зимой их находили чуть ли не с гипотермией в большом саду — в кустах и за высокими кленами. Автобусная остановка положила конец этим опасным проделкам.

А в ожидании у стариков на скамейке выпадал случай побеседовать, и они находили утешение в чужом обществе. Автобус забирал их на десятиминутную поездку по окрестностям. А потом возвращал в дом престарелых, и им говорили, что они дома. Так, чувствуя себя на своем месте, никто не сопротивлялся водворению в комнаты. Возвращались сами — добровольно и с удовольствием.

— Бабушке Сон будет куда лучше в «Золотом закате» с автобусной остановкой, — сказала госпожа Мук. — А вам больше не придется устраивать ночные погони со шприцем галоперидола.

Я ответила, что это блестящая идея, и она просияла улыбкой. Я поблагодарила ее и пообещала сделать все возможное. От моего одобрения госпожа Мук покраснела. В уголках глаз навернулись слезы, и она проговорила одними губами «спасибо». До чего же отрадно было видеть, как она оттаивает!

— Тебе сегодня повезло. — Она промокнула глаза рукавом белого халата.

Госпожа Мук откинула угол лежавшего у нее на коленях толстого одеяла и показала, что пряталось под ним. На костлявых ногах, поставленных на цыпочки, лежал сверток с блокнотами. Она жестом попросила их взять.

— Давай, давай, — нетерпеливо добавила она.

Всего их было семь. Все в мягкой обложке и с тонкой бежевой бумагой, почти прозрачной, как хан- чжи — традиционная корейская бумага из коры тутового дерева. Каждая страница гладкая, почти глянцевая, приятная на ощупь.

На каждой обложке — одно и то же название: «Восемь жизней». Но под заголовком — разные цифры, от двух до восьми. И каждый блокнот заполнен крупным неровным почерком бабушки Мук.

— Я писала печатными буквами. У меня были только толстые восковые мелки, — пояснила она. — Я же тебе говорила, что в том ящике нет ничего запрещенного, да? — Она смотрела на меня с таким победоносным видом, будто выиграла в споре.

Я вспомнила деревянный комод у нее в комнате, нижний ящик, где заметила стопку бумаги и мешанину мелких разноцветных предметов. Теперь я поняла, что это было и что она имела в виду: в комнатах пациентов отделения «А» запрещались любые острые предметы, включая ручки и карандаши, поэтому бабушке Мук