8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Она сказала, что в этих блокнотах вся ее жизнь.

— В них только правда, — прошептала она, — хотя, конечно, в моей версии.

Я спросила, почему она выбрала меня.

— Ты согласилась написать мой некролог. Считай это его расширенной версией.

Я спросила, откуда такое название — «Восемь жизней». Она пожала плечами и выпятила нижнюю губу. «Просто так», — говорил весь ее вид.

— Мы же договорились, да? Восемь слов. Сойдет за причину? — Она снова пожала плечами. — К тому же мне нравится число — прямо как тебе нравится число три. — Она лукаво усмехнулась.

Она пояснила, что вдобавок это и любимое число в Китае, означающее богатство и удачу[48].

— Но самое главное, — пробормотала она, — мне нравится форма. Красивые размашистые изгибы, которые можно изобразить одним движением. Если выписать аккуратно, не будет видно, где начало, а где конец.

Ее палец с размеренным ритмом поэта описал восьмерку в воздухе, на полукругах наверху и внизу он изящно замедлялся и ускорялся, приближаясь к тонкой талии — перекрестью линий.

— А где первый блокнот? — спросила я. — Я вижу только со второго по восьмой. А значит, и жизней всего семь. Не восемь.

Госпожа Мук поджала губы и подняла раскрытые ладони с таким видом, будто я ляпнула какую-то глупость.

— Да, где же он? Дописан ли? — вернула она мне вопрос.

Она сказала, что первой главой «Восьми жизни» будет некролог моего авторства. Она не сомневалась, что это ясно покажет, как ее жизнь преобразилась в книгу.

— Доверяю тебе всю власть над книгой, — сказала она с притворной торжественностью, будто священник, прощающий грешника. Ее руки слегка дрожали, когда она меня перекрестила.

У меня хватало вопросов о семи блокнотах, но я решила, что получу ответы, когда их просто прочитаю. Хотя оставался еще один вопрос.

Я спросила, как она находила время писать. Его требовалось немало: несколько часов без перерыва в день как минимум полгода. В отделении «А» за пациентами присматривали круглосуточно. А чтобы упростить эту задачу, существовало насыщенное расписание групповых занятий. Я предположила, бабушка Мук ежедневно использовала каждую свободную минуту, когда сидела с газетами в читальне.

— Я писала по ночам, — ответила она. — Это самое тихое время. Ничто не мешает думать. — Ее губы растянулись в улыбке. — Я решила жить в одной комнате с бабушкой Сон не только потому, что хотела ей помочь. Она тоже могла помочь мне. Почти каждый вечер бабушке Сон давали снотворное, а иногда кололи галоперидол, чтобы она спала спокойно. Тогда ее и пушкой не разбудишь. У пациентов в комнатах выключают свет, но я писала при свете мобильного.

— У вас есть мобильный? — У меня от удивления дрогнул голос. — Вы же сказали, у вас нет ничего запрещенного.

Она ответила, что мой вопрос касался только нижнего ящика деревянного комода.

— Умолчание? Возможно. Но не ложь.

— Но откуда у вас телефон? — спросила я.

Она опустила голову и тихо выдохнула.

— Просто скажем, что ты не единственная моя поклонница, — ответила она, снова лениво поднимая голову. Ее прищур словно говорил: «Не задавай глупых вопросов — не получишь глупых ответов».

Я вспомнила жизнерадостную госпожу Хван — самую младшую санитарку в отделении «А». Но промолчала. Не хотела, чтобы прозвучали конкретные имена.

Нас разделила долгая пауза.

Мою голову распирало от самых разных мыслей. Но госпожа Мук словно пребывала в собственном безмятежном мирке. Ее веки, сонные от воспоминаний, уже опускались. Я наблюдала, как морщины у ее глаз становятся глубже, а по лицу медленно расплывается покой.

Я присела, чтобы лучше к ней присмотреться. Приблизилась к белоснежным волосам и вдохнула. Словно щенок после дождя — такой запах всегда ассоциировался у меня с глубокой старостью. Этот сладкий серный воздух успокаивал.

Мы обе смотрели на гигантскую дзелькву за садовой оградой, одинокую, в десятках метров от «Золотого заката». Ветки уже так отяжелели от листвы, что издали дерево напоминало брокколи-переросток. Но если приглядеться, можно было разглядеть рябь тысяч крошечных зеленых листочков, на которые проливался густой вечерний свет. Они горестно трепетали, когда ветер дразнил их края.

Снова почувствовав на лице северный ветер, я перевела взгляд на госпожу Мук.

Увидела, как она делает глубокий вдох, раскрыв ноздри, словно взбешенный бык. Теперь я знала, чем она упивается.

Глядя в ее старческие лукавые глаза, я задала вопрос, на который не хватало духу раньше, но я чувствовала, что спросить об этом — чуть ли не мой моральный долг, как у священника, исповедующего осужденного перед смертной казнью.

Я спросила, раскаивается ли она за убийства.

Она фыркнула.

— А тебе от этого полегчает? — сказала она. — Если скажу, что сожалею, это будет значить, что я чувствую себя виноватой?

Она закрыла глаза, открыла рот. Сделала еще один глубокий вдох — и на ее лице возникла простодушная, невинная улыбка.

— Я не смею сожалеть, дорогая моя, и не смею прощать.

На следующий день меня спозаранку разбудил звонок директора Ха Ам. Она с холодной самоуверенностью в голосе спросила, известно ли мне уже. В обычных обстоятельствах ее необычная серьезность меня бы напугала, но тогда была суббота, шесть утра, я лежала в постели, еще спросонья, не успев прийти в себя после сна, которого дожидалась с четырех.

— Что… о чем мне известно? — пробурчала я невежливо.

Услышала долгий вздох.

— Ну хорошо.

В чем бы она ни собиралась меня обвинить, мое искреннее недоумение явно меня оправдывало. Ха Ам продолжила:

— Я боялась, вдруг ты приложила к этому руку. Если да, то я буду очень разочарована.

Я с еще большим раздражением почувствовала в ее голосе остатки притворного гнева.

— Да о чем речь? — рявкнула я.

Ха Ам вкратце объяснила, что случилось ночью.

Я вскочила и оделась. Не стала тратить время на душ. Обошлась без кофе. От услышанного и так по всему телу бежал тошнотворный адреналин. По пути к «Золотому закату» я вспомнила умоляющие глаза госпожи Мук, которые видела вчера. Они просили не расспрашивать, что еще прячется у нее в рукаве. «Не задавай глупых вопросов — не получишь глупых ответов». Я-то решила, что она хочет защитить свой секрет, но теперь поняла, что защищала она меня. Она знала, что мое незнание докажет непричастность. Если бы я хотя бы догадалась о том, что она планирует, то не сдержала бы волнения и чувство вины, навлекла бы напрасные подозрения у остальных в «Золотом закате».

Сегодня рано утром бабушка Сон проснулась и начала громко хохотать, а потом запела. Чтобы она не перебудила весь этаж, к ней пришли, чтобы успокоить с помощью