8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

И опухоль. Размером с теннисный мяч и все растет. Вот из-за чего я проведала ее опять, напоследок. Несмотря на обиду из-за предательства, я знала, что должна поговорить с ней — ради себя самой: мне будет ужасно стыдно, если я не закончу начатое. Надо было попрощаться как следует. Я боялась, что неоперабельная опухоль, эта бомба замедленного действия у нее в голове, лишит нас шанса на последний разговор.

Мы встретились в саду космей. Я не могла вывести ее из дома престарелых ночью, как она хотела, но была способна хотя бы помочь насладиться идеальным солнечным днем в саду, где уже наступила весна. Ветки были усыпаны ярко-зелеными почками, высохшая трава песочного цвета сменилась здоровыми зелеными побегами. Воздух покалывал, как осколки льда, но ветер, ласкавший щеки, скорее бодрил, чем морозил. Повсюду громко пели птицы.

Ее, как обычно, привезли в инвалидной коляске. В этот раз с ней была госпожа Хван — самая младшая медсестра отделения «А». И самая энергичная.

— Приятного разговора, — пожелала она своим меццо-сопрано. По упитанным щекам расплылась улыбка. И добродушие Хван оказалось заразительным.

Бабушка Мук выглядела спокойнее и расслабленнее обычного. Несмотря на славную весеннюю погоду, она все равно сидела накрыв колени толстым зимним одеялом. Я спросила, не холодно ли ей, и она ответила, что все хорошо.

Я зареклась начинать до того, как она насладится погодой, но мне не хватило терпения.

— Вас правда зовут Мук Ми Ран? — спросила я после недолгой паузы.

— Нет, — ответила она просто и без малейших колебаний. Взгляд оставался ровным и спокойным. Ни намека на чувство вины.

Я удивилась. Я же спросила, даже не поздоровавшись, надеясь застать ее врасплох.

— Тогда как вас зовут?

— Смотря что ты имеешь в виду под моим именем, — ответила она все тем же голосом.

— Имя, которым вас называли дочь и муж, — невозмутимо сказала я.

Она хмуро взглянула мне в лицо. «Ц-ц» — поцокала она языком.

— Думаешь, южнокорейская разведка разрешила бы сохранить северокорейское имя? Я же говорила, что у меня с ними тайный договор. Ты еще не забыла, что я рассказывала? Мне есть кого защищать. — Теперь ее голос казался сухим и напряженным. Она резко хмыкнула.

Меня тянуло грызть ногти, но я с этим справилась.

— Хочешь знать, как меня называли муж и дочь? Ён Маль. Но и это не мое настоящее имя. Какое тебе надо? У меня их целый список. Английское — Дебора. Японское — Каё. А ты чего ожидала?

Она злилась. Хотя злиться тут надо было мне.

— Почему вы не сказали об опухоли мозга?

— А я что, обязана? — Она обожгла меня взглядом, потом покачала головой. Гнев сходил на нет, оставляя раздражение. — Какая разница? Если бы я сказала, ты бы с самого начала меня жалела. Мне не нужна сентиментальность, милая. Я уже прожила средний срок женщины. Какая теперь разница, от чего умирать — от опухоли мозга, ангины или рака? А может, от сердечного приступа или гриппа? Смерть есть смерть. Я все равно уже умираю, с опухолью или без.

— А ваш ребенок? Ваша дочь в Америке? — Я услышала, что мой голос дрожит.

Госпожа Мук не вспылила. Но с ее лица словно схлынули все эмоции. Остались лишь пустой взгляд и поджатые губы. И почему-то это было даже хуже, чем если бы она сердилась и ругалась.

— Если собираешься играть со мной в «правду или ложь», я пас, — пробормотала она, как искусственное голосовое сообщение. На хрупких руках выступили фиолетовые и голубые вены, когда она медленно развернула коляску от меня.

Я схватилась за ручки. Она оглянулась и пронзила меня ледяным взглядом. Я тихо попросила прощения — совершенно искренне. Попросила еще раз, и тогда она отвернулась ко входу в сад. Не глядя спросила, за что я извиняюсь.

— Я не хотела вас допрашивать. О семье.

Она так и сидела, не издавая ни звука.

— Если не хотите рассказывать о семье — хорошо, я уважаю ваше желание. Но, думаю, я все равно заслуживаю объяснений. В конце концов, вы сами выбрали меня, чтобы написать о вашей жизни. Вы первая обратились ко мне.

Я не видела ее лица, но чувствовала, как меняется ее настроение. Ладони так и лежали на ободах, но все еще не толкнули коляску вперед.

— Вы можете рассказать, зачем едите землю? Я не осуждаю. Просто хочу понять.

Она фыркнула. Этот короткий и хрустящий звук. Легко пропустить.

Я спросила, не опухоль ли вызвала геофагию.

Она развернулась ко мне. Я почувствовала глубокое облегчение.

— Нет. Я ела землю и в раннем детстве. Очень часто. И много. Потом на какое-то время бросала, но всегда начинала опять, как безнадежный алкоголик, который не может завязать. А в тридцать всякое желание пропало — вот так, по волшебству. — Щелк! — она щелкнула длинными, как у скелета, пальцами. На лице появилась странная ухмылка. — Полвека без рецидивов. А потом откуда ни возьмись — опять началось. Будто привычка никуда и не уходила. — Ухмылка переросла в полноценную улыбку, как у счастливого ребенка.

Она описывала свое состояние на языке болезней — «рецидив», «алкоголик», — но при этом лицо ее озарялось от эйфории, как у человека, который после долгих лет вновь стал чувствовать вкус.

Она сказала, что с возрастом люди словно возвращаются в прошлое. Бабушка Сон — в свою юность; многие другие старушки с Альцгеймером в «Золотом закате» забывали лица дочерей, а сыновей называли именами мужей. Но другие и без Альцгеймера отправляются в прошлое, по-своему, сказала госпожа Мук. Всплывают старые привычки, почти вытесненные из памяти. Многие становятся как дети: у них съеживаются тела, они больше не могут ходить самостоятельно, носят памперсы, теряют зубы. И беззубые улыбки все больше и больше напоминают о новорожденных — простодушные и невинные. Люди становятся беспомощными. Им круглосуточно требуются чужие глаза и руки, как малышам. Но главная разница между ними и детьми — у них нет будущего, сказала она. Вот почему можно оправдать их возвращение к старым дурным привычкам. У них уже нет будущего, чтобы его портить, — только короткие мгновения счастья, которых может не быть завтра. Когда у тебя девяностолетний уставший организм и хочется курить, ты берешь и куришь, сказала она.

— Если мне хочется есть землю, как не хотелось никогда, я ее ем. Не собираюсь же я беречь здоровье, чтобы дожить до ста десяти. — Госпожа Мук усмехнулась.

Она