8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Она резко пожала плечами:

— Ты пишешь о чужих жизнях, и читатели тебя за это обожают. Значит, ты писательница.

Мне было приятно это слышать, я даже покраснела. На моем лице возникла искренняя улыбка — и с зубами, и с деснами. Не самая моя любимая. Я знала, что выгляжу с ней умственно отсталой, и поспешила спрятать ее, но не в характере госпожи Мук было упустить такую слабость. Я ждала, когда она меня подденет.

Но она не поддела. В ее взгляде не было ни намека на насмешку.

— Это твоя мечта детства? Стать писательницей? — спросила она довольно серьезно.

Вдруг я поняла, что еще никогда не была к ней так близко. Сидя напротив в комнатушке площадью четыре квадратных метра, с минимальной обстановкой — столом, двумя стульями и маленьким горшком с эпипремнумом, — я заметила то, чего не видела раньше. Два пятнышка на ее щеках, которые я принимала за ямочки, теперь предстали шрамами — скорее всего, это были оспины. Кожу на длинной шее и ключицах тоже покрывали шрамы всех размеров. Особенно в глаза бросался тот, что начинался от правой ключицы и спускался наискосок к сердцу.

Она заметила мой взгляд и тихо вздохнула.

— Интересно, откуда? — спросила госпожа Мук.

Я промолчала, но она и так все поняла.

— Сигаретные ожоги, армейский нож и прочее, — пробормотала она и вздохнула еще глубже. — Слушай, прости, но сегодня я не настроена на серьезные разговоры.

Снаружи как раз стало моросить — признак скорой весны. Уже потеплело, но из-за повышенной влажности многие пациенты жаловались на боли в спине и суставах. Госпожа Мук выглядела тише и задумчивей обычного. На ее сутулые плечи давила усталость.

— Да, это была моя детская мечта — стать писательницей, — сказала я с застенчивой улыбкой. — И еще… матерью.

Я почувствовала, как моя улыбка гаснет, и знала почему: «мать». Очередное слово, с которым мне предстояло поработать после «бывшего мужа». Сделав глубокий вдох, я заставила себя его повторить:

— Матерью. Всегда хотела стать матерью. Знаю, в наше время уже не модно так говорить, но у меня всегда была мечта стать «футбольной мамашей»[46], — усмехнулась я.

— И что помешало?

— Мой бывший. Врач сказал, у него недостаточно сперматозоидов. Я хотела попробовать ЭКО, но он не согласился.

Я рассказала о своем муже: он не был жестоким человеком, за всю нашу совместную жизнь ни разу на меня не накричал, но все-таки был безнадежно упрям. Мне казалось, его твердое холодное «нет» значило «нет раз и навсегда». Я боялась его потерять. Боялась одинокой старости, поэтому согласилась на бездетную жизнь, как он и хотел. В конце концов все кончилось тем, чего я и боялась: одинокой старостью. Но был и плюс: страх уже лишился прежнего ореола. Только оказавшись в кошмаре, которого я всегда боялась, я поняла, что ничего страшного в нем нет. Жить одной не так плохо, как я себе представляла, — мой страх раздул это во что-то невероятное. Не обошлось, конечно, без шока и печали, но они постепенно сходили на нет. Меня все еще время от времени мучили небольшие приступы одиночества, но с ними я могла справиться. Жить одной было вполне реально — и все легче день за днем.

— Но я все еще злюсь, — призналась я. — Злюсь, что он лишил меня возможности стать матерью. Теперь уже поздно. Менопауза уже — фьють. — Я провела большим пальцем по горлу, будто юмор мог скрыть мою грусть. Почувствовала, как из груди выбирается всхлип, и подавила его. Так я обычно справлялась с гневом: после того как он выплескивался, я чувствовала себя еще более погано и потому превращала его в печаль и хныкала, пока не пройдет. Но теперь, в обществе госпожи Мук, мне не хотелось плакать — не хотелось тратить ее драгоценное уходящее время. И я сдержала слезы.

Но все-таки рассказала, как я психовала, когда он начал лечить бесплодие со своей новой девушкой — всего на пять лет старше его племянницы. Все это время я внимательно следила за лицом госпожи Мук, думая, что вполне в ее духе будет вставить здесь язвительное замечание о моем бывшем. Но она промолчала. Просто медленно кивала, не поднимая глаз.

— Каково быть матерью? — спросила я.

— Чудесно, — прошептала она. — И тяжело.

Она смотрела куда-то вдаль, хоть перед ней была только зеленая стена. Потом расплылась в улыбке, краснея, как маленькая девочка. Я поняла, что она видит перед мысленным взором свою дочь. И позавидовала всей душой.

— В детстве моя дочь была такой красивой — и такой трудной, — сказала она с горькой радостью на лице. — Что тут скажешь? Яблоко от яблони, — изобразила она смешным голосом. — Говорят, умных растить труднее всего, и, судя по моему опыту, это правда, — продолжила она. — Моя дочь училась в Университете имени Ким Ир Сена в Пхеньяне. Лучшем в Северной Корее.

Казалось, от гордости за дочь у нее свалилась гора с плеч: спина распрямилась, придав госпоже Мук торжествующий вид — то же странное настроение я заметила в саду космей, когда она хвасталась, что отравила своих мучителей.

Но еще из-за этой перемены она стала мне ближе — показалась более человечной. Я уже насмотрелась на это выражение лица: гордость и радость бабушек, рассказывавших об успехах детей и внуков. Обнаружить то же самое в госпоже Мук было и удивительно, и отрезвляюще. Значит, она все-таки знала один из самых распространенных языков обычных женщин: язык гордой матери. И снова я ей позавидовала — но в то же время была за нее очень рада.

Госпожа Мук сказала, что уговаривала дочь пойти в дипломаты, но та склонялась к разведке.

— И я не могла ее остановить, — пробормотала она. — Такая же упертая, как ее мама. — Она не сдержала тихий стон, а потом нервный смешок.

Тут я решила расспросить о втором ее самом интересном персонаже: о шпионке. Но мой вопрос только вернул в ее взгляд холодную невозмутимость. Затем раздался как будто заученный ответ, больше напоминавший запись на автоответчике.

— Мне нельзя говорить о некоторых вопросах национальной безопасности, — сказала госпожа Мук. — Это часть моей сделки с Корейским центральным разведывательным управлением, — добавила она тише.

— Если расскажете, придется меня убить? — попыталась пошутить я, думая, что она подыграет со своим обычным сарказмом.

Но ее ответ был совершенно серьезным и вселил в меня неловкость:

— Я уже слишком старая, чтобы бояться, но это может повредить дочери, ее мужу и моему внуку, которые сейчас проживают в США. — Ее лицо стало строгим