8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Начало августа. В Хесане снова на редкость жаркий день. Влажность распускалась под мышками, стекала по вискам. Я выбилась из сил. По дороге на вокзал вы с папой видели два трупа. Вы приехали меня встречать. Я возвращалась из Пхеньяна — из деловой поездки. Я не видела тебя почти полгода.

На противоположном, южном конце платформы поднялась суматоха. Мать с маленьким сыном приехали без разрешения, их поймал полицейский в штатском. В последнее время все больше и больше людей шли на риск и незаконно переезжали с места на место в поисках еды, которая была в дефиците.

Молодой полицейский приказал отдать ему сверток, который женщина держала в руках. Она отказалась. Оторопевший полицейский выхватил пистолет, закричал на нее. И вдруг она набросилась всем телом, словно маленький хищный зверек. Я увидела, как позади нее убегает мальчик с тем самым свертком. Прогремел выстрел. На вокзале раздался резкий крик.

У меня в голове сработала тревога. Кровь побежала быстрее, сердце ушло в пятки. Но руки не дрогнули. Я не шевельнула ни мускулом. Мышцы лица расслабились. Даже возникла слабая улыбка. А скоро общему примеру последовало и сердце. В броне натренированного спокойствия я прошла мимо места происшествия.

Перед глазами показалось лицо твоего папы. Потом я услышала позади твой крик: «Мама!»

Папа кричал мое имя. Я разглядела ужас в его глазах.

Я обернулась. Увидела тебя на земле. В слезах. Половина твоего лица была желтой от мелкого песка. Из открытого рта бежала струйка крови.

Я бросилась к тебе и попыталась тебя поднять, но ты меня оттолкнула.

Подошел папа и обнял тебя. Утер тебе лицо рукавами. А потом вы оба посмотрели на меня. Глаза раненого щенка — полные отвращения.

В Сто тридцатом отделе связи меня учили изображать иностранку. Японку, китаянку, даже американку, если потребуется на задании. Освоить иностранные языки еще мало: там учат отказываться от родного, не выдавать себя реакцией на него. Мне пришлось месяцами жить и видеть сны на чужих языках, только чужими словами говорить или скрывать, что у меня на уме. И каждый раз, когда я оборачивалась или хотя бы косилась из-за вопроса на северокорейском, меня наказывали. «Товарищ! Эй! Вы! Эгей! Прошу прощения! Берегись! Помогите!» И один конкретный оклик, от которого мне пришлось отучиваться дольше всего: «Мама!»

В конце концов подготовка окупилась. Когда на вокзале раздался выстрел, ты побежала ко мне раскинув руки, с криком «Мама!». Ты хотела меня защитить. Хотела, чтобы со мной все было хорошо. Хотела меня спасти, хотела, чтобы и я спасла тебя.

Но я прошла мимо, будто ты невидимка. Тогда ты оторопело замерла На стрельбу примчалось стадо солдат. Зеваки разбежались, как перепуганные кролики. Тебя толкнули, и ты упала прямо лицом вниз. Подняла голову, в крови, и кричала «Мама!», пока не охрипла.

— Почему они передумали и решили взять вас на службу?

— Все началось, когда я рассказала, как выучила английский. А я учила его в детстве, у канадского миссионера, который управлял спичечной фабрикой в моей родной северокорейской деревне. Позже я усовершенствовала язык, когда во время Корейской войны работала на американских солдат.

— Чем именно вы занимались у американцев?

Кажется, голос Пака чуть дрогнул на «чем именно». Как на него непохоже.

— Я была переводчицей у кореянок и американских военных в так называемом Обезьяньем доме. Это заведение в духе станции утешения. Только подставьте вместо японцев американцев, а вместо Второй мировой войны — Корейскую. — Я замолкаю.

Глаза Пака становятся щелочками.

— Как вы согласились работать в Обезьяньем доме? В таком же месте, как то, где вас раньше держали как рабыню.

— Я не знала, куда меня везут. Я притворялась мальчишкой и пыталась в одиночку пережить войну. В Пусане я попросила работу у американских солдат, сказала, что хорошо говорю по-английски. Я голодала, мне было негде спать.

Мой взгляд поднимается над головой Пака, останавливается на окошке под потолком. Крошечный квадратный проем, который на самом деле и не проем, а только видимость. Проникнуть через него может только солнечный свет, и то с трудом. Двойная рама, закаленное стекло. Стальная решетка; скорее похоже на большой слив, чем на маленькое оконце. Шум не проникает ни внутрь, ни наружу.

— Сосредоточьтесь, госпожа Чой, у нас мало времени, — просит Пак. — Расскажите, почему в ГБР передумали.

— После того как узнали, что я сделала с Обезьяньим домом. — При мысли о Генеральном бюро разведки, северокорейском разведуправлении, мои глаза опять вскидываются к решетке, к окну. И я их закрываю: «Сосредоточься». — Я его сожгла. Дом. А потом сбежала обратно на Север.

— Почему вам поверили? — не унимается Пак.

— Я же говорила, мне и не поверили. Потом проверили и нашли отчеты о деле, совпадавшем с моей версией. Сгорел военный объект американцев под Пусаном, а с ним несколько солдат. Юный сирота, работавший переводчиком, пропал без вести. Оказалось, на Юге меня приняли за шпионку с Севера. Союзные войска объявили меня в розыск. Назвали террористом. Партизаном. На Севере это сразу делало из меня героиню. Они тут же передумали. Они хотели, чтобы я стала шпионкой официально. Для них лучше не придумаешь: я была практически готовым агентом, не нуждалась в обучении. Знала иностранные языки, умела выживать в невозможных ситуациях, умела обманывать и выдавать себя за других. Уже один раз успешно украла чужую личность. В ГБР не могли упустить такой шанс. И мне сделали предложение, от которого я не могла отказаться. — Последние слова я произношу напускным хрипловатым тенором. Попытка пошутить для бедного Пака, у которого явно был не лучший денек. Но он пропускает шутку мимо ушей. В последнее время он все мрачнее. И я не могу не гадать, на руку мне это или нет. Они уже готовы вынести решение? От этой мысли у меня затрепетал пульс.

— Мою подготовку сократили до минимума. Даже позволили и дальше помогать мужу заниматься импортом-экспортом с китайцами. Они решили, работа в торговле будет мне хорошим подспорьем в шпионаже: позволит легче пересекать границы и вступать в контакт с иностранцами. И прежде всего пообещали, что если я буду работать на них, то мой секрет никто не узнает. На самом деле они имели в виду, что если я откажусь, то меня разоблачат перед любимым мужем. Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться и стать их шпионкой.

— Девушки, — бормочет господин Пак.

Я наблюдаю, как двигается его кадык.

— Прошу прощения? — переспрашиваю я. Слышу, как за оконцем начинает стучать дождь. Как вовремя.