8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

порой находишь красоту в самом негаданном уголке. После смерти Ён Маль, во время невыносимого молчания наших ночей, от давящего безумия меня спасал образ того, что многим другим показалось бы ужасной банальностью. Я видела это раз в неделю, за стенами станции и военной базы, когда нас возили на регулярный медицинский осмотр в военный госпиталь в деревне. Сидя в кузове дребезжащего грузовика, впитывая предплечьями тепло яркого тихоокеанского солнца, я упивалась видами местных жителей. Их сияющие темно-коричневые лица наполняли радостью. Редкие лица других людей, которые мне тогда доводилось видеть, — не считая лиц стонущих японских солдат. Казалось, это мои ближайшие союзники, сокровенные друзья, с кем можно поделиться самыми мрачными тайнами и печалями. Они непринужденно занимались своими делами: беззубый дедуля медленно катил на велосипеде в ленивом мареве дня; компания крестьян болтала в пути, перемежая разговор гортанным смехом; коренастая мамаша держала в охапке младенца, а второй, лепечущий, был привязан к ее груди, — их вид стал для меня сутью радостной повседневности. Порой, когда грузовик притормаживал перед тяжело навьюченными водными буйволами, я даже слышала их речь на родном языке, настолько милую и утешающую, что на глаза мигом наворачивались слезы. Их интонация, жизнерадостная и игривая, касалась моих ушей, как детские песенки моей мамы, полные близости и неописуемого покоя. За те восемь минут ухабистой поездки время теряло значение; тот мимолетный миг стал регулярной дозой сил, надежды и красоты. которая помогала пережить очередную неделю в аду так. чтобы где-то в глубине еще можно было узнать меня. Это был воистину мой момент — то, чего не могли осквернить, не могли у меня отнять. И я держалась за него, как за последнюю соломинку.

Конечно, от еженедельного медосмотра была и практическая польза.

Хотя на базе имелся лазарет, из-за растущего числа венерических заболеваний среди солдат нас регулярно осматривал настоящий врач из военного госпиталя в городе. Во время моего четвертого визита доктор Мицуяма раскрыл свое настоящее имя: Ким Ён Су. Родился и вырос в Сеуле, доучивался в Токио, но тут его призвали в японскую армию.

— Мы все стараемся выжить на поле чужой битвы, — шепнул он мне на корейском, и в его запавших глазах поблескивала печаль.

Благодаря ему я стала собирать таблетки кымкёраб — с хинином, от малярии. Каждый раз просила штучку-две украдкой. Моей целью было накопить сорок. Это началось только после смерти Ён Маль: я считала, это последнее оставшееся средство сохранить чувство собственного достоинства: оборвать свою жизнь, когда из меня выжмут всю надежду до капли.

И вот я почувствовала — начало конца. С каждым днем воздух словно сгущался все больше: кислое и зловещее дыхание страха. Мы улавливали его в их пьяных воплях. Мы видели его в потупленных глазах — брешах их сурового фасада. Теперь даже пехота заваливалась на станцию пьяной среди бела дня. Некоторые офицеры, по слухам, больше времени уделяли опиуму, чем военной тактике. Офицер Канеда под одновременным действием виски и опиума впервые потерял сознание прямо передо мной. Чжа Ён рассказывала, что один рядовой с расшатанной психикой совершил в казарме сеппуку — самоубийство через потрошение, древний обычай самураев, проигравших в сражении.

— Янки идут, — прошептала Чжа Ён, и ее дыхание участилось от волнения.

Доктор Ким с его хмурым лбом и темными задумчивыми глазами однажды сказал, что конец всегда приближается поначалу постепенно, а потом внезапно. В день, когда он вручил сороковую кым- кёраб, он заявил, что конец уже не за горами.

— Скоро американские войска нападут на базу — может, завтра, может, через месяц, — прошептал он.

Когда я благодарила его, прощаясь, мое сердце билось, как птица в клетке. Он слабо улыбнулся. Потом в последний раз назвал меня корейским именем и поманил ближе. Не повышая голоса, попросил пообещать одно:

— Когда начнется атака, японцы могут согнать всех девушек в бомбоубежище. Не иди за ними. Их приучили не смиряться с поражением. Они не пощадят никого — даже самих себя. Понимаешь?

В ту ночь ко мне пришел офицер Канеда, естественно еле держась на ногах. Как всегда, он принес собственный стакан и матовые бирюзовые бутылочки дешевого алкоголя. Заглянув в пучины его отчаяния, вдыхая его терпкие опасения, я вдруг поняла, как мало Канеда понимает в этом мире. Начать с того, что он удивился, когда я сделала то, чего никогда раньше не делала без принуждения: налила ему обеими руками, опустив глаза — по всем правилам. Он не ожидал, что я позволю ему насладиться моей внезапной капитуляцией и его злорадным чувством победы, молча кивая под его пьяные воспоминания о Ён Маль и славных былых деньках.

— Как я тебя создал, — бормотал он, — так ты и умрешь — моим маленьким прощением, Каё, прямо как Анзу, мой нежный абрикос.

Потом он, странно смеясь и плача, маленьким армейским ножом криво вырезал у меня на боку абрикос. Он и понятия не имел, что я снесу все молча.

Как же плохо он меня знал — после того, как столько лет врезался во все отверстия в моем теле. Это осознание вдруг выжало из меня беззвучный смешок с примесью жалости. Он не знал, что я рассказчица. Как и он, и Ён Маль. Это я сплела финал моего отца: когда его жестокость к маме стала невыносима и она потеряла глаз, я придумала, как положить этому конец. Это я его отравила, я сочинила причину его смерти для селян. Это я втайне похоронила его тело во мраке березовой рощи и сообщила соседям, будто мой отец-рыбак опять отправился охотиться на китов, а месяц спустя прислала сама себе фальшивую телеграмму, где говорилось, что в море его забрал шторм. Хотя меня воротило от физической реальности его смерти, ее история сложилась у меня в голове сама собой. В дальнейшем я гадала, не моя ли наглость довела маму до помешательства после смерти отца — ее потрясло, что милая дочурка способна на такие выходки, не моргнув и глазом.

Не знал Канеда и того, что Каё — не первый мой псевдоним. До Канеды был другой человек: пожилой, белый, окрестивший меня иностранным именем. Меня назвал Деборой пастор Пелтье — канадский миссионер, преподававший английский рядом с нашим поселением; мама водила меня к нему каждую неделю, когда сама еще была молодой умной современной женщиной, которой я восхищалась. Вот еще одно, чего Канеда никогда обо мне не узнает: японский — не единственный мой язык. Обучаясь в детстве под именем Дебора, я научилась писать и говорить по-английски. Да, я