8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

в самом деле была писательницей: когда доктор Ким во время тридцать восьмого посещения узнал о моем секрете, он попросил написать важную записку на английском для американских войск — сигнал SOS на крошечном обрывке желтых обоев, с описанием местоположения японской военной базы в Семаранге и внутренней ситуации там, — а затем тайком передал ее местному работнику прачечной, чтобы тот доставил разведчику янки.

Была и другая история, которую на сей раз я сплела по своей воле. Канеда придумал мне новое имя, а я написала ему тайную концовку. У меня не осталось выбора — смерть в любом случае уже брала меня в тиски. А с моим планом у меня появился шанс на месть и спасение, пусть и ничтожный. Я разыгрывала лучшую наложницу, покорную гейшу, о которой он так мечтал, наливала ему вино, зажигала трубку из кукурузного початка, наполненную порочным цветком, но в то же время, пока он, пошатываясь, выходил отлить, подсыпала в бутылочки с виски растолченные в порошок таблетки хинина, пока его тело не поддалось и не погрузилось в приторный сон. Доктор Ким сказал, что смерть от кымкёраб страшна: обильно истекаешь кровью через каждое отверстие тела. Чтобы скрыть кровь, мне придется помочь ему в последнем акте послушания: сеппуку. Если кто-то узнает, что я его отравила, меня будет ждать верная смерть. А если все поверят, что он предпочел покончить с собой, как подобает воину, я переживу это убийство.

Доктор Ким оказался прав. Все случилось прямо как в его философских размышлениях: конец приходил сначала постепенно, а потом внезапно. С самурайским мечом Канеды в руках я смотрела на его тело: руки и ноги безмолвно подрагивали в последнем сражении против могучей троицы спирта, опиума и хинина, в котором ему никогда не победить. Я подняла меч, нацелив кончик на левый бок внизу живота, поражаясь собственному спокойствию, твердости хватки. Я лишь гадала, что за мысли промелькнут у него в голове, если его глазки в форме головастиков сейчас раскроются, как услышала первый раскат грома.

Он прокатился от дальнего восточного угла базы глухими волнами — неосязаемыми, словно во сне, словно этой чей-то чужой гром. Второй раскат стал резкой затрещиной, после которой на время глохнешь на одно ухо. Это уже ближе, знала я, чувствуя, как дрожит пол под босыми ступнями. А потом завыла сирена. Я выронила меч и бросилась прочь из комнаты.

Среди воя я слышала мужской крик:

— Девушки, если хотите жить, бегите в бомбоубежище!

Еще одна бомба. С крыши посыпалась сухая земля, коридоры заполнились желтушным туманом. Гулко отдавались приступы кашля. Приглушенное кряхтенье, хныканье.

— В бомбоубежище! Живо! — снова завизжал мужской голос, а за ним — смачный щелчок заряжавшейся винтовки.

Опрокинутая взрывом на пол, я пыталась вернуть дар речи.

Скоро по станции завихрились нетвердые шаги. Девушки спасали жизни. Голова тикала, как часы, пока я соображала, что на самом деле они бегут навстречу смерти. Хотелось во весь голос выкрикнуть правду. Но в туннеле зрения я видела в паре шагов от себя японского солдата с винтовкой; другой у входа на станцию следил за каждой девушкой, выбегавшей из выбитых дверей. Я пригнулась, спряталась за углом главного коридора. Ждала. Потом подставила подножку следующей паре ног. Девушка с шумом упала рядом. Это была Чжа Ён. Я быстро зажала ей рот. Не убирая руку, сделала страшные глаза, качая головой. Чжа Ён, уставившись на меня, кивнула. Я показала на туалет у заднего выхода, и мы вместе поползли туда.

— По-моему, мы тут последние, — с трудом прошептала Чжа Ён, задыхаясь. — Я искала Ми Чжа.

Когда мы окунулись в жижу табачного цвета, раздалась стрельба. Грохот доносился из бомбоубежища. Первые выстрелы гремели быстро, залпом, потом — лениво, разрозненно. Мы с Чжа Ён молчали, застыв, как истуканы, надеясь, что на нас не обвалится соломенная крыша туалета. Опять гром, удары, такие тяжелые, что отдавались в горле. Потом землетрясение отъело угол туалета, впустив оптимистичный рябой свет утреннего солнца. Свист пуль, переливы снарядов, захлебывающиеся крики умирающих. Наши уши пережили час смертоносной неразберихи, что продлилась как будто целую вечность, пока не различили настоящую тишину.

Когда мы с Чжа Ён выползли через зияющую дыру в углу туалета, обтекая дрянью табачного цвета, эта тишина окутала всю базу.

Воздух пропитала пикантная гарь пороха. Зловоние горящий плоти. Ироничный запах, медный и терпкий, запах всей пролитой пунцовой портящейся крови.

Стояли только наша покосившаяся уборная и северный край станции. Но от южного края, где лежало тело Канеды, осталась только зазубренная груда камней, щепки почерневшей коры и веток. Даже сквозь дым я различала торчащую темную руку. Рядом растекалась подернутая масляной пленкой лужица густого красного цвета, переливаясь под восходящим солнцем.

Мы с Чжа Ен стояли в слезах. То, что мое хрупкое тело пережило эту невозможность, дарило животное удовлетворение. Но в то же время во мне уже расплывалась тяжелая печаль. «Постепенно а потом внезапно», — говорил доктор Ким. Я размышляла над словом «внезапно». Удивлялась, как то, что нам казалось невозможным, — положить конец рабству — так легко, почти в мгновение ока сделали американские войска. Станция утешения, этот неприступный оплот зла, так резко, так просто обратилась в развалины.

Я поплелась к бомбоубежищу, на всякий случай подняв руки. За мной молча последовала Чжа Ён. Я догадывалась, что японские солдаты, должно быть, торопятся: две пыльные ноги виднелись уже у входа. Солдаты не дожидались, пока девушки укроются во тьме убежища. Начали стрелять, как только последняя переступила порог. Но после первого торопливого залпа уже не спешили, осматривая каждое стройное тело, добивая, если видели признаки жизни. До конца верные своему девизу: «Что происходит на станции, умирает на станции». Но готова спорить, они не ожидали, что от них ускользнет худшая мышка: коварная плутовка, рассказчица.

Ми Чжа мы нашли без труда. Я узнала ее ножки раньше лица — по великоватой ей заплесневевшей кожаной обуви Ён Маль. Теперь, в покое, ножки Ми Чжа выглядели бледными и вялыми. Я разула ее. У меня не было обуви, и к тому же хотелось иметь хоть что-то на память о Ён Маль и Ми Чжа. Глаза девочки смотрели в пустоту. Рядом присела Чжа Ён, пригладила ее взъерошенные волосы. Сунула руку к ней в карман — и достала последний кусочек карамели в хрустящей фольге. Чжа Ён развернула ее и нежно вложила в ладошку Ми Чжа.

Мы медленно вышли из убежища. Ручеек крови, бежавший от входа, становился гуще — и по цвету, и по размеру, — окрашивая