Наука побеждать - Александр Васильевич Суворов

пересеченная местность сильно замедляла их. В 2 часа дня Багратион у Казалиджо увидел дивизию Домбровского, готовую к бою. Суворов приостановил войска, дал оправиться и в 2 часа дня разослал приказ начать удар.

Домбровский снова взят в лоб русской пехотой, сбоку казаками Грекова и Поздеева. Поляки, ненавидя само имя Суворова, сражались яростно, но были сбиты. Поддержанные частями Виктора и Руска, французы перешли в наступление против Багратиона, но подоспел Повало-Швейковский и частью влево, частью (сам Розенберг) вправо ударил в штыки. Бой у Казалиджо вновь упорно загорелся.

Средняя колонна, врезавшись клином, овладела д. Граньяно. Но теперь к французам прибыли Оливье и Монришар. Французы стали в полтора раза сильнее Суворова.

Немедля Монришар, видя потерю Граньяно, усилил своих, но безуспешно, т. к. Багратион и Швейковский уже сбили врага южнее, и Монришар, боясь обхода, тоже отошел. Однако развить успеха мы не могли: Мелас, вопреки приказу, удержал Фрелиха у себя, где, и без того будучи сильнее, австрийцы уже потеснили французов за Треббию.

Но сражение еще не было решено, а настала ночь. Союзники стали на западном берегу Треббии, французы за ней. Макдональд получил второй блистательный урок: 24 тыс. союзников отбросили за Требию, охватив с юга, 35 тыс. врага.

8-го непреклонный Суворов снова решил наступать. Приказ остался тот же, что и накануне, только Меласу подтверждено вести Фрелиха и 10 эскадронов Лихтенштейна за средней колонной. Макдональд тоже решил наступать: Виктору, Руска и Домбровскому (14 тыс.) сбить и обойти союзников с юга; Ватреню и Сальму (7 тыс.) – с севера; Оливье и Монришару (11 тыс.) – бить в центр. Поддержек не оставлено: расчет на тактическое окружение (двойной охват) и быстроту действий (все силы сразу). Снова утомление войск позволило начать бой лишь в 10 часов утра.

Увидя обход Домбровского, Суворов двинул на него Багратиона и разослал общее приказание обратить особое внимание на юг. Дивизия Домбровского была быстро уничтожена; лишь 300 чел. бежали: гроза обхода миновала, но равновесие сил (мы – 23,5, французы – 35) еще не восстановилось.

Наоборот, пришлось выручать Швейковского, 5 батальонов которого окружены были 15-ю Виктора и Руска, причем гренадерский полк Розенберга повернул даже кругом 3-ю шеренгу. Под палящим зноем, в неравной борьбе, наши едва стояли на ногах.

Судьба боя была на волоске. Розенберг уже просил об отступлении. Суворов, в изнеможении от жары, лежа в рубашке у громадного камня, ответил: «Попробуйте сдвинуть этот камень – не можете. Ну так и русские не отступают. Извольте держаться крепко и ни шагу назад». Розенберг уехал.

Но вот сам любимец Суворова Багратион доложил, что убыль велика, ружья от грязи не стреляют, войска в изнеможении и не могут больше драться. Это была последняя капля. «Нехорошо, князь Петр», – сказал Суворов и, крикнув: «Коня!», – как был, в рубашке, поскакал к войскам.

Разом все воскресло, усталости как не бывало! Мало того, когда, наведя преследовавших одну нашу часть французов на искусно скрытую батарею и придав этому отступлению преднамеренный вид («Заманивай!»), Суворов бросил Багратиона в тыл Виктору и Руска, то удар был так стремителен, что французы сочли, что здесь свежие подкрепления. Виктор и Руска, отброшенные за Треббию, уже не осмеливались более начинать боя.

Южное крыло французов было разбито – равновесие сил установилось. Но, как и 7-го, успеха развить мы не могли: Мелас опять удержал Фрелиха. Только по вторичному приказанию Суворова послал он Лихтенштейна, но собрал военный совет, постановивший, что «левая колонна теперь может действовать лишь оборонительно».

Лихтенштейн не поспел добить южное крыло французов, но много помог своему центру и северному крылу. Выручив Ферстера от всей дивизии Монришара, он кинулся на Оливье и Сальма, готовых опрокинуть Меласа, который, забыв постановление военного совета, перешел в наступление, тесня французов за Треббию.

Приближалась темнота. Уже три дня бились противники почти на одном месте; долина Треббии завалена трупами, а сражение еще не решилось… Непреклонный Суворов решил дать четвертый урок Макдональду, но, уже прозревая, что французы разбиты, поздравил войска с третьей победой.

Действительно, ночью Макдональд собрал военный совет в Пьяченце[63]. Генералы единогласно заявили о невозможности продолжать бой. Многие полки были почти истреблены, конница убавилась наполовину, все пали духом, зарядов почти не было. О Моро и Лапуапе не слышно, а Край, Гогенцоллерн и Кленау в тылу, в Модене, Реджио, Парме. Макдональд начал отступление…

Суворов, узнав о том на рассвете, уже в 4 часа ночи, обрадованный, выступил для преследования: с юга русские, с севера – австрийцы. Но Мелас, остановившись у Пьяченцы, выслал лишь небольшой отряд Отта, который на р. Нуре стал для обороны, и преследовали безостановочно только наши.

Два дня гнал Суворов остатки врага, но 10-го получил донесение о движении с тыла Моро. Тогда, оставив преследовать Отта, он с остальными силами немедленно с той же быстротой повернул к Александрии, чтобы «угостить Моро, как угостил Макдональда».

Битва при Треббии. Художник А. Е. Коцебу

10 июня французов из 35 тыс. было налицо едва 10–12 тыс., совершенно павших духом. Кроме того, они потеряли 6 пушек, 7 знамен и почти весь обоз. Убыль союзников за три дня боя: 850 чел. убитых, до 4 тыс. раненых и 500 пленных (австрийцы).

Движение Суворова из-под Александрии к Треббии навстречу Макдональду, закончившееся совершенным поражением противника, относится к числу величайших образцов военного искусства. Сам Моро, противник Суворова, называет поход на Треббию «Le sublime de l’art militari»[64].

Все военные писатели признают, что если бы за Суворовым даже не было раньше никаких подвигов, то за одно его движение к Треббии и бои 6–8 июня он заслуживает звания великого полководца.

Только великое дарование способно так искусно повернуть все неблагоприятные условия в свою пользу, а затем Суворов с поразительной силой завершает успех конечным действием на войне боем, задуманным сразу же на уничтожение противника охватом его с юга нашими (лучшими) войсками.

Весь успех первого дня боя на р. Тидоне принадлежит вполне Суворову, его пониманию природы встречного боя. Второй день идет развитие основной мысли – охвата с юга.

Третий день – торжество духа и воли над силой, почти сверхъестественное воздействие вождя на войска, где сам Багратион сдал нравственно и готов был уходить. Недаром Моро, ставя Суворова ни в чем не ниже Бонапарта, говорит: «Что вы скажете про человека, который уложит всех, ляжет сам, но не даст приказа отступать…» И эта настойчивость, это упорство – это и есть та черта, которую, как мы видели, так тщательно воспитывал в себе Суворов еще с юности.

Но вот враг уходит, еще не