Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

отличного качества «пиксельные» бушлаты от ведущего российского дизайнера Юдашкина с погонами на груди. Люди случайные, потенциальные провокаторы, говорили в очереди на вещевой склад, что эту форму сняли с вооружения десяток лет назад, поскольку за одну зиму в ней перемёрзли все караулы и наряды.

Государство не ограничилось этими подарками. Оно ещё дало нам со складов советские вещмешки, ложки, носки и котелок. Поскольку дарить тару пустой считается дурным тоном, котелки сочились солидолом. Родина продолжала на нас тратиться. Она подогнала к воротам распределительного пункта в Белгороде военный грузовик, доверху заправленный соляркой, отремонтированный, с надутыми шинами. Правда, под тентом не было скамеек. Но и тут о нас заранее позаботились: вещмешки можно было использовать вместо сиденья, набив туда немного формы от ведущего дизайнера, и кузов грузовика превращался в пушистое и мягкое облако, на котором мы буквально не ехали, а парили по русскому черноземью.

Отвезли нас в лес, укрыли крышей палатки, расстелили под нами полати, разожгли печки-буржуйки, заботясь о том, чтобы нам не было холодно.

Утром человек с майорскими звёздами проводил нас до другой палатки, сказал, что мы теперь гвардейцы из мотострелкового полка танковой армии. Правда, не сказал, какого. Мы зашли в палатку, поставили свои крестики, закорюки и округлые росписи. Цифрами и буквами написали срок нашего контракта о прохождении военной службы: три месяца. После нас отвезли в другой лес. Там нам дали бронежилеты и каски. Правда, не всем. Кому хватило. Также выдали боевое оружие. Ржавое, царапанное, местами без ремней. Судьба всегда была ко мне благосклонна. И когда мои уже фактически родственники — собратья по ржавому оружию — получили брезентовые подсумки ещё советского образца, мне досталась относительно новая разгрузка. Её ремешки были цвета камуфляжа «флора». Значит, ей было не более тридцати лет. Почти ровесница. На десяток лет всего-то старше. Один из подсумков этой разгрузки был обожжён, в другом была дырка, размера которой хватило бы для того, чтобы магазин из неё выпадал.

Не только разгрузка у меня была особенной. Ещё бронежилет. Он был модернизированный. Сквозь «пиксельную» ткань, которой его обшивали, была видна «флора». В бронежилете было целых две кевларовые пластинки. Одна позади, другая впереди. Плита была только одна. Спереди. Оно и немудрено! Я же не отступать собрался. Зачем мне поворачиваться спиной к разрывам и пулям?

После оснастки современной амуницией, формой и оружием новых образцов нас сразу же решили обучить. Сели в грузовик, и нас отвезли на стрельбище для прибывающих на войну контрактников и добровольцев.

На полигоне меня решил удивить автомат. Первой нашей учебной точкой была пристрелка оружия. Опытные инструкторы подкрутили бы барашек на мушке моего оружия так, чтобы я бил точно в цель. Но вот досада: мой автомат помешал им сделать эту работу. Он не стрелял. Инструктор несколько раз разобрал автомат, пытаясь понять, что же с ним не так. Лишь на третий раз до него дошло, что в бойке нет иглы, которая ударяет по капсюлю патрона. Инструктор вежливо спросил у меня: «Какая тварь выдала тебе этот автомат?» Я ответил с гордостью: офицеры такого-то танкового полка, любезно предоставившие нам палатку и место в жизни на крайние сутки.

Даже отсутствие рабочего оружия не помешало мне пройти серьёзный курс боевой подготовки длиной в четыре часа. Я отстрелял два магазина в поля чернозёма под чутким руководством офицеров, которые кричали нам, что мы — будущий груз «двести».

Эти четыре часа полностью изменили нас. Раньше мы были простыми романтиками и мечтателями. Но пройдя суровую четырёхчасовую закалку, мы стали настоящими воинами, идеальным оружием, карающим мечом, который будет разить врагов страны.

Когда я вернулся с этого полигона, меня было не узнать. Офицеры посылали туда мальчика, а на выходе получили мужчину. Так решили они. И обрадовали нас радостной вестью, что уже через пару часов мы пересекаем границу и оказываемся на фронте. Эта новость была бы принята всеобщим ликованием, если бы нам всем раздали бронежилеты. Я, в принципе, был доволен тем, что мне поменяли автомат. По заверению какого-то прапорщика, уж он обязательно будет стрелять.

Я успел позвонить тебе. Я сказал, моя милая, что всё, еду туда. И неизвестно, когда позвоню вновь.

Офицеры раздали всем ленточки с молитвами и иконки ангела-хранителя. Это было даже лучше бронежилетов пятого класса защиты. Я убрал иконку в карман кителя. Она была красивой. На её обороте была напечатана молитва, которую мне скоро предстоит выучить.

И вот, мы едем на ноль. Ноль, как нам объяснили, это то, что раньше было границей двух ныне враждующих государств.

Колонна из одного грузовика и трёх боевых машин пехоты. Если глядеть на боевые машины, то сквозь десятки слоёв зелёного, нанесённых солдатами срочной службы в период полковых улучшений материальной базы, сквозь вмятины и царапины можно было рассмотреть заводскую краску Я забрался на борт БМП. Ногами уперся в крыло, прикрывающее траки.

Пограничники смотрели на нас и не понимали, куда мы едем. Решили спросить у старшего колонны. Старший назвал пограничникам пункт прибытия. Начальник пограничников удивился и приказал снимать своим подчинённым бронежилеты с себя и передавать нам, искренне не понимая, как можно так отправлять людей в бой. Бронежилетов всё равно не хватило.

Мне было холодно, о чём я сообщил своему земляку, сидевшему рядом со мной. Это услышал механик-водитель машинки рядом. Он произнёс прописную фронтовую истину:

— А тебе и не должно быть тепло… Тепло внутри… Мне тепло. Но только если в нас выстрелят из гранатомёта или если мы наедем на мину, я погибну сразу, а вас на броне просто раскидает в разные стороны. Ваша философия, философия пехоты, должна быть проста: лучше живым лежать в холодном окопе, чем среди тёплого поля быть мёртвым.

Начинается движение. Ревут двигатели, фары БМП режут жёлтыми полосками тёмную ночь. Я, сдвинув удобнее автомат, схватившись за проволоку на бревне, закреплённом на заднем борту, стараюсь удержаться и не выпасть.

Грохочущая колонна неслась по дорогам в степи, проложенным сквозь тьму, поля, заросли кустов и лесопосадки. Ночь была страшной. Осознание, что мы едем на войну, страшило ещё больше. Но это была та секунда… Нет, даже тот миг сопричастности вечному, истории. Мы начали это путешествие в край огня и смерти. Неизвестно, что с нами будет. Ехать всю ночь. Не спать и пытаться не выпасть с брони. Усталость, недосып, страх — это всё было понятно. Но наряду с этим было чувство какой-то силы… Это самая страшная из всех бед — война, самое серьёзное наше испытание, которое не