Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

— Почти не воюем… Вся наша война — это жить под кустами и ходить на посты и смотреть. Сейчас ещё и отступать постоянно. Эта война артиллерии, война танков. Мы за месяц ещё ни одного выстрела не сделали… — сказал молодой парень.

Я вглядывался в улыбки этих военных, которые провели здесь хотя бы месяц. Смотрел, как они переглядываются между собой. Слушал шутки и остроты, которые сложились в коллективе. Видел, что они в целом сохраняют спокойствие и обычный настрой. Я спросил про потери. Они сказали, что несколько человек получили у них за неделю осколочные ранения после миномётного обстрела. И только они сказали про обстрел, как хлопнул выстрелом миномёт, над нами пронёсся свист, чуть похожий на небрежный удар по нижней струне гитары, и где-то — где, я не понимал, — мина взорвалась.

Шершень сказал, что, возможно, это пристрелочный выстрел по нам. Нужно рассредоточиться по посадке. Он приказал молодому парню, Барону, с которым я разговаривал, увести нас подальше. Мы побежали, прыгая через заросли и бревна. Барон привёл нас почти к грунтовой дороге и сказал нам лежать и никуда не уходить. Мы легли. В ямки, канавы, низинки, в любые видимые изгибы ландшафта. Над нами — сосны, укрывавшие нас своими иглами от глаз на небе. А глаза там явно были. Я чувствовал, что за нами смотрят. Медленно лопатя воздух винтами, приблизился к нам дрон. Все ближе и ближе подбирались разрывы. Меня затрясло, я не мог восстановить нормальный ритм дыхания. Я лежал под кустом, опустив голову в траву. Десять минут так лежал. Один дрон над нами сменялся другим дроном. Выстрелы орудий доносились со всех сторон света, приходы их снарядов всюду рокотали. Но я слишком устал. Слишком долго я был без сна. Страшно. Я уснул.

* * *

А помнишь нашу самую первую встречу? Я и счастью своему поверить тогда не мог, что такая красивая девушка согласилась пойти со мной на свидание. Перед самой встречей у меня не получалось уснуть всю ночь. Улыбался, как дурак. Ходил из угла в угол своей комнаты. Репетировал диалоги, проговаривал реплики. А когда видел зеркало в умывальнике, глядел в отражение и оттачивал мимику, которую я хотел тебе показать. Я думал, это будет первая и последняя наша встреча. Она могла быть забавной, тёплой. Но наверняка последней. Просто в благодарность за то, что ты согласилась провести со мной время, я хотел подарить тебе цветы. Ночью вышел из общежития и пошёл искать клумбы с красивыми цветами. Вспомнил: около школы, неподалёку от моего университета, я видел подсолнухи. Взял ножницы, нитки, как вор, подкрался к клумбе, где они росли, и только на месте я понял, что подсолнухи не цветут в мае! Я застал лишь голые стебли и маковки. И денег на цветы у меня не было…

Я приехал к месту встречи за час. Стоял на выходе из метро, нервно курил, шагая из стороны в сторону, улыбался, о чём-то своём думая. И вот ты появилась за стёклышком двери, покрытой метрополитеновскими наклейками, двинула вперёд дверь и вышла на воздух полуденного «Гостиного двора».

Мы тогда впервые поглядели друг другу в глаза. Так интересно! Мои серые радужки, доставшиеся мне от прадедов, прабабушек, живших на Псковщине, в диком лесистом краю, куда даже монголы почти тысячу лет назад поленились дойти, поглядели в твои глаза — такие бронзово-карие. Как у твоих предков, по преданию, выходивших из Египта, видевших Христа или как минимум его апостолов, прошедших долгий путь гонений, рассеяния по всему свету…

Я волновался, как ребёнок, который пытается купить в магазине сигареты, не выдав возраста. Поздоровался, принялся оправдывать низкое качество заведения, куда мы с тобой пойдём. Обращался к тебе на «вы». Говорил без остановки, много раз взмахивал руками и активно жестикулировал, чтобы подавить мандраж.

Я боялся замолчать. Думал, если замолчу, ты пропадёшь. Просто потеряешься в толпе. Растворишься, и я тебя никогда больше не увижу. Я замолкал, когда ты говорила. И я шёл за твоим голосом. Я и подумать не мог, что с тобой так интересно разговаривать обо всём на свете. Мы выпили в каком-то подвале вблизи Фонтанки несколько пластиковых стаканов жигулевского пива по сто рублей за ноль пять и пошли пешком до «Горьковской».

Там, на мосту, я понимал, что нужно заканчивать встречу. Ведь ещё немного, и как будто не останется слов, которые я могу тебе говорить. Но как только я хотел попрощаться, ты села на лавочку и взглядом показала мне: садись рядом. Говори со мной дальше. И мы говорили. Обнялись на прощание. Пообещали друг другу, что снова увидимся.

4

Я открыл глаза. Веки были очень тяжёлыми, липкими. Горло высохло. Было очень холодно и неприятно. Небо чуть потемнело, но дроны продолжали кружить над нами. Барон сказал, что нужно продержаться до ночи. Ночных дронов у врага мало. Я достал из кармана сигарету. Барон заметил, что нужно выработать привычку прятать огонёк под ладонью. Он научил меня новой расстановке пальцев для курения.

Рядом со мной, вдавливая голову в ствол дерева, лежал мужик лет тридцати пяти. Ваня. У него были рыжие кудри, рыжая густая борода. Он много улыбался. Всегда, когда я на него глядел, он улыбался. Я это заметил, когда мы ещё только в Белгородской области получали форму. Ваня попросил у меня нормальную сигарету. Сказал, что у него осталось с собой немного женских тонких сигарет с ментоловым вкусом.

Мы лежали в одной ложбинке, о чём-то шутили, стараясь немного отвлечься. Осознания, что мы на войне, не было ни у меня, ни у него. Когда закончились мои сигареты, мы курили одну тонкую на двоих. Передавали догорающий окурок из рук в руки. Мне по-человечески Ваня понравился. Он ещё сказал, что жена у него предпринимательница, есть четверо детей, и что на войну он поехал не ради денег. Уважаю таких людей. Может, немного он лукавил. Не знаю. Мне хотелось за Ваню держаться. Быть рядом и считать его своим другом. Чтобы вместе переживать всё, что с нами будет.

Стемнело. Миномёты и танки перестали стрелять. И небо было чистым, без хищных зорких птиц. Барон повёл нас обратно в небольшой лагерь. Там я заметил, что у меня кто-то взял спальный мешок, пока мы дожидались темноты на другом конце посадки. Я пытался его отыскать, но в темноте видел лишь очертания кустов и деревьев. Шёл по ним. Иногда упирался в силуэт, который оказывался человеком. Спрашивал силуэты,