Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

пронеслось в голове. Так и кончится жизнь моя. Скажу честно, я начал прощаться с миром и не рассчитывал уже на то, что буду и дальше топтать его ногами и смотреть глазами. Я быстро вспомнил себя. Людей, которых знал. Тебя. Казалось таким неправильным, что я сейчас умру, а вместе со мной умрёт моя память, сознание, мои мысли… Но чем я лучше тех, кто уже принял сегодня смерть? Я сказал Зёме, что мне страшно. Он сказал, что ему тоже страшно. Нас сплело липким чёрным страхом.

В посадку пришли два парня. Они были лучше нас одеты и вооружены. Кто-то сказал, что это разведчики. Разведчики принесли приказ отступать. Всем хотелось проскочить вперёд. Но они выпускали людей из посадки по двое с интервалами в пару минут. Сказали, бежать вдоль железной дороги по зелёнке.

Когда очередь дошла до меня, я побежал, как мог. Мне очень хотелось жить. Я видел, как люди постарше скидывали с себя бронежилеты, магазины. Лишь бы иметь возможность бежать быстрее. Около поля подсолнухов было высокое толстое дерево, под кронами которого частью лежала, частью сидела горстка отступающих солдат. Они перекуривали, старались перевести одышку в привычное монотонное дыхание.

Впереди был открытый участок, где нужно было бежать вдоль поля. Делали это строго по одному. И когда другой боец оказался на той стороне, бежать сказали мне. Небо расчистилось. Солнце хоть и не грело, но приятно освещало деревню перед нами. Ярко-жёлтые подсолнухи колыхались от лёгкого ветра. Было тихо. Лишь птицы где-то по деревьям и кустам пели песни. Мирная картина, приятная и красивая. Воронка посреди поля, вокруг которой валялись расчленённые поржавевшие цветы, напоминала, что в этом краю сейчас идёт война.

Когда перебежал поле и оказался на деревенской улице, я не знал, куда идти. Из-за спрятанного за кустами забора на меня крикнули, спросили, зачем я тут отсвечиваю. Я приблизился к части забора, из которого было вырвано несколько досок, и заскочил в эту брешь.

Там под грушевыми деревьями сидело несколько солдат. Они сказали, что потом нужно будет выйти через ворота и пробежать по тропе на левой стороне улицы до тех пор, пока я не упрусь в здание школы. Отдышавшись, поправив автомат и шнуровку берцев, я последовал тем путём, который мне указали. Около самой школы я заметил, как с других улиц приближаются ещё солдаты. Видимо, приказ на отход к точке эвакуации был общим. Только я подошёл к двери, прямо на пороге меня обнял пацан в очках с позывным «Ученик». Мы беседовали с ним несколько раз в полевом лагере после подписания контрактов. Я его не видел с момента нашего прибытия на КамАЗе.

— У вас все живы?

— Не все…

5

Я прошёл в школьный коридор. Жал руки знакомым. Ученик сказал, что в кабинете на первом этаже есть еда. А вот воды, к всеобщему сожалению, не было во всём здании. Я прошёл в учительскую, взял со стола гречку из сухого пайка и несколько галет. Быстро втыкал пластиковую ложку в холодную желеобразную гречку и ел. Оставил половину и положил контейнер на стол. Вернулся в коридор. Там под стендами с фотографиями педагогического состава лежали баулы и рюкзаки. На полу валялись россыпи патронов, гранаты без запалов, около полки с детскими поделками стояли ящики с боеприпасами.

Люди суетились. В одном кабинете пытались оказывать первую помощь раненым. Шум, крики, истерики, щелчки патронов, что забивались в магазины. Я, не скидывая с себя броню и оружие, бродил по коридорам, заходил в кабинеты, рассматривал фотографии детей, учителей. Думал про себя: а если бы доучился в университете, мог бы быть учителем. Не понимая, что я должен делать и что чувствовать, медленно подходил к каким-то людям со знакомыми лицами и демонстрировал им осколок, постучавшийся в мой бронежилет. Говорил, вот, если бы он прилетел чуть выше, попал бы мне в шею, а не в кевларовую пластинку, меня бы, наверное, уже не было. Я подошёл к мужику, которого знал по самолёту, переносившему нас в Белгород. Я прекрасно запомнил его старое худое лицо с усами над дрожащими губами, с гематомой под глазом. Показал осколок. Мужик, моргнув синяком, сказал, что это плохая примета. Мужика этого избил помощник пилота за его пьяную попытку справить естественную надобность в щель между трапом и стенкой фюзеляжа. Уже на земле, когда мы забились в автобус, у того усатого мужика была алкогольная истерика. Он плакал, говорил, что потерял друга и что он капитан СОБРа, который прошёл Чечню. Я почему-то поверил и прислушался к нему. Капитан СОБРа сказал, что осколки с собой можно носить только те, которые извлекли из тебя. А этот осколок будет примагничивать другие. Посоветовал выкинуть его. Я прошёл в школьный туалет и выбросил осколок в дыру посреди коричневого кафеля.

Очень мучила жажда. Я не хотел в этот момент оказаться рядом с тобой, не хотел оказаться дома, не хотел, чтобы наступил мир во всем мире. Я думал только о глотке воды. Все семьдесят человек, собравшихся в школе, думали только о воде. В мешанине шумов, разговоров, канонады снаружи, от которой тряслись окна, я услышал, как один парень заявил о своём намерении взять бесшумный автомат и пробить отопительную батарею. Другие солдаты принесли вёдра с надписью «туалет». Парень прицелился и произвёл выстрел. Из батареи текла ржавая застоявшаяся вода. Под эту струю подставили туалетные вёдра и наполняли их по очереди. В эту гнилую воду накидали таблеток, сахара, порошка малинового вкуса из сухих пайков. Люди по очереди приходили и зачёрпывали кружкой. Передавали кружку друг другу. Передали её и мне. Я отхлебнул. Это была просто жидкая ржавчина со сладким привкусом. Очень плотная, её металлический привкус оставался в горле. Много я не выпил. Но это было хоть что-то.

Когда я решил набрать ещё один магазин патронов и молча их забивал, почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Отвлёкся от своего занятия и поднял глаза. Передо мной стоял тучный человек с короткой бородой и синими глазами. У него были погоны прапорщика и белый бинт на плече. Он чуть сощурился и иронично сказал:

— Ты чего трясешься?

— Заболел.

Он вернулся через несколько минут с несколькими пачками таблеток от простуды и температуры.

— А скажи, ты почему с такими длинными волосами на войну приехал? Ты первый день в армии, что ли? Не знаешь, что в армии нужно коротко стричься?

Я улыбнулся и поблагодарил его за таблетки.

Мы не понимали, что нам делать