Ненависть - Борис Иосифович Тенета

Не щадил коня, гнал всё сильнее, потому что знал: теперь осталось только одно — бежать и спрятаться где-нибудь.

Но вдруг конь затанцевал на месте, закачался и с жалобным рёвом упал.

— Догонят, — мелькнула мысль, и, освободив ногу, он побежал, не оглядываясь.

Пробежав версту, почувствовал, что сил уже нет. Остановился и оглянулся, ожидая смерти.

Но за ним не гнались. Осенняя мгла сгущалась быстро. Налетел дождь, и стало совсем темно.

Сидел под кустом, прислушиваясь к стуку дождя и шелесту ветра. Перебитая в локте рука болела немилосердно, а лихорадка дошла уже до плеча.

Дождавшись, пока совсем стемнеет, решил идти. Осторожно поддерживая раненую руку, поднялся и двинулся во тьму.

Не столько дождь, сколько ветер мешал ему идти. Влажная, окоченевшая шинель больно стучала по коленям, путалась между ног, мешала.

— Кто-нибудь спасся? — подумал он и остановился. Вытер рукавом шинели вспотевший лоб и прислушался снова. Кроме ветра, ничего не было слышно.

Напрягаясь из последних сил, с трудом отрывал от земли измученные ноги. Еле шёл, наклоняясь на правый бок — наверное, падая с лошади, растянул на ноге жилу. В порыве не заметил, а теперь чувствовал, как нога опухает и разбухает в сапоге.

Шёл наугад, продираясь сквозь тьму, хромая и часто падая... И чем чаще падал, тем сильнее его охватывала ярость: чёртова кулацкая хибара! Он ещё вернётся и тогда покажет им, как стрелять в спину!

Теперь он был уверен, что спасётся. Только бы хватило сил.

Шёл, тихо разговаривая сам с собой, иногда в шутку подбадривал себя:

— Ой, ой, вот тебе, Гнат, и конец! Смотри: от смерти убежал, от вражеской сабли отскочил, а тут не пропадёшь, чертова душа?

Но всё же всё чаще и чаще спотыкался о комки земли. Ноги становились всё тяжелее, а плечо и руку, намоченные холодным дождём, начали сводить судороги...

Останавливался, прислушиваясь, не залает ли где-нибудь собака, но степь была чёрной и безмолвной. Отовсюду мчался ветер, безжалостно бил по лицу, рвал шинель, пытаясь сорвать её с плеч, а его самого бросить на землю.

— А, врёшь, — заскрежетал зубами и, согнувшись уже из злости на дождь и ветер, упорно шагал вперёд.

И вдруг совсем рядом что-то зашуршало.

Притаился, прижался к земле, но было уже поздно; прямо над головой задымилась белым паром лошадиная морда, а чей-то голос хрипло и испуганно крикнул:

— Стой!

Хватился за бок, но револьвера не нашёл. Тогда выпрямился, поднимая руку вверх.

— Кто ты такой? — спросил всадник, подъезжая на лошади. — Подними вторую руку.

— Не могу. Перебита, — ответил Гнат.

— Оружие есть?

— Нет...

Тогда всадник достал револьвер.

— Стой так, — сказал он и подъехал ещё ближе.

Гнат теперь ясно видел всю его фигуру в длинной кавалерийской шинели. Пытался угадать, из какого он войска.

Тот, не опуская револьвера, смотрел на него с недоверием и скрытой ненавистью.

— Откуда сбежал? — спросил он. — Кто?

— Я, — ответил Гнат и остановился. Схватился за голову и только теперь заметил, что где-то потерял будёновку.

Стоял молча.

Так они пристально смотрели друг на друга, и ни один из них не решался завязать разговор. И вдруг всадник спрыгнул с лошади. Вскрикнул: — Гнат!

Это было так неожиданно, что Гнат пошатнулся назад.

— Кондрат, — прошептал он. Оба знали, что находятся во вражеских частях, но никак не ожидали, что встретятся именно так.

Кондрат подбежал к брату и, словно не веря себе, начал трясти и ощупывать его.

— О, отпусти, — вскрикнул Гнат и показал на безжизненную руку.

— Что это? — спросил Кондрат.

— В Волчьем хуторе дядьки перебили.

— В Волчьем? — переспросил Кондрат. — Разве ты был в Волчьем хуторе?

— Нас за Корчеватым озером из засады расстреляли из пулемётов.

— Так вы были под Корчеватым? — спросил Кондрат, и в его голосе промелькнула какая-то неприязнь.

— Мы, — ответил Гнат, и перед его глазами встали картины бегства и боя, из которого спасся только он один.

Они стояли молча, не зная, о чём говорить дальше. Теперь смотрели друг на друга враждебно: уже не казалось, что встретились случайно, просто, как бывшие товарищи и братья.

Прислушивались к дождю и ветру.

Доносившимся откуда-то из темноты долетело лошадиное ржание и обрывки разговора.

— Ложись, — прошептал Кондрат.

— Так это ты натравил на нас кулаков? — спросил Гнат, стоя ровно...

— Да ложись! — вскочил на лошадь Кондрат, но Гнат стоял ровно.

— А я бы тебя не пощадил, — сказал он, растягивая слова, и вдруг взвизгнул яростно и пронзительно:

— Как собаку пристрелил бы...

— Ну? — спросил Кондрат, поворачивая коня, — помолчи лучше...

— Как бешеную собаку, — повторил Гнат.

— А ты кто?... Предатель, — побледнел Кондрат, наклоняясь через седло и снова вытаскивая револьвер... — Ложись!

— Ну, стреляй, — подошёл поближе Гнат, — это же ты убил ребят... Ну!..

Но Кондрат не стрелял. Медленно опуская ствол револьвера, он как будто о чём-то размышлял. Сказал:

— Иди направо... Выйдешь на дорогу — до деревни дойдёшь.

Затем снял шапку и бросил Гнату, резко развернув лошадь.

— Направо, ребята!... Здесь какая-то яма!... — крикнул он, уезжая.

Голоса ушли направо, где-то уже издалека снова заржал конь, и стало тихо.

— Миновали, — подумал Гнат, прислушиваясь.

Снова слышались только ветер и дождь, который холодом ложился на голову и тонкими струйками стекал за воротник. Измученный, он сел на землю и у самых ног заметил шапку.

— Зачем он бросил шапку? — подумал он о Кондрате, надевая её на голову.

Встал и пошёл направо.

Путь всё вёл в гору, и он долго блуждал по нему. Падал в дорожную грязь, долго лежал, тяжело дыша и стоная.

Уже потерял надежду добраться до того проклятого села — как вдруг начало светать. Дорога круто пошла вниз, и он увидел хутор.

Остановился на вершине, сел и смотрел на него: в жёлтых пятнах осенних дубов он стоял тихий и тёплый...

Казалось, что Гнат уже видел где-то это место. И когда присмотрелся — узнал: это был Волчий хутор, только с другой стороны подошёл он к нему.

Он не знал, что делать: сидеть здесь или спускаться вниз — всё равно далеко теперь не уйдёшь.

Туда же, вниз, всего двести-триста шагов, и там будет уютное убежище, покой, тёплый дом... Это так