Ненависть - Борис Иосифович Тенета

— А, может, не узнают? — хотел обмануть самого себя.

Какая-то безразличность охватила всё тело. Сидел утомлённо.

Хутор только-только просыпался... Звонко и весело доносился лай собак, над крышами задымился синий дом, возвышаясь ровным столбом в тихом, золотом воздухе. Всё было таким ясным; какое же время выпало на сегодня! Такое тихое и солнечное.

Тоска по тёплому дому ещё сильнее, чем вчера, в непогоду, охватила его. Встал.

— Пусть будет, как будет...

Сделал шаг, но вдруг остановился: неужели Кондрат специально привёл его сюда? Он же знал, что вчера дядьки порубили их здесь. Махнул рукой.

— Пойду.

Вдруг на хуторе поднялась суматоха. По улицам забегали люди, где-то справа затрещал пулемёт, и неизвестно от чего загорелся крайний дом. Донеслись крики, женский вопль и тревожное мычание коров.

Прямо из леса на быстрых лошадях мчалась к хутору будённовская кавалерия.

Уже не осознавая, что делает, не чувствуя боли ни в раненой руке, ни в ноге, он побежал. Бежал навстречу, радостно махая рукой.

Что-то кричал.

Перепрыгнул через ров, перебежал огороды и вбежал в хутор.

Когда выбежал на улицу, за кладбищем ещё раздавались выстрелы, но хутор был пуст...

— Где же наши? — подумал он и вдруг испугался: а, может, ошибся?

Забежал в какой-то двор и постучал в дом. Не дожидаясь, пока откроют, навалился плечом.

— Кто в хуторе? — спросил он, но ответа не услышал; вскрикнул от острой боли, тупо ударившись головой о косяк... Упал на раненую руку и, снова вскрикнув, потерял сознание.

II

Очнулся в какой-то тёмной кладовке. Попробовал пошевелиться, но правая рука была крепко привязана за спиной к поясу. Тогда взглянул вверх — увидел через окно кусок голубого неба и жёлтую ветку.

Он пытался вспомнить, как он оказался здесь, но ничего вспомнить не мог.

Как же он оказался здесь? Неужели Кондрат его нарочно сюда затащил? А где же его товарищи!

Хотел снова лечь, но привязанная рука не позволяла. Можно было только сидеть, облокотив голову на ступни, или упасть на живот — тогда не было видно окна с голубым небом и жёлтой осенней веткой.

Жёлтый лист! Он ему что-то напоминал? Мучил мозг… Но что же?

— Жёлтый лист... Жёлтый лист... — шептал он.

И вдруг вспомнил.

Было такое же синее небо и жёлтый лист... Это когда их отправляли на фронт... Тогда думалось: бои и, может, смерть на синем поле; взбрыкнёт лошадь от горячей пули, а он предсмертным движением нажмёт на курок револьвера.

Так и случилось, но он избежал такой смерти.

Теперь его, наверное, расстреляют...

Отдельными обрывками всплывали события сегодняшней ночи, но как и кто перенёс его сюда, вспомнить не мог.

О смерти как-то не думалось, хотя он знал, что, если не случится чего-то неожиданного, придёт смерть и...

Закрыв усталые глаза, он подумал:

— Как странно, — к утру меня уже не будет...

Впрочем, он только так думал, потому что где-то в глубине души не верил в это. Не мог себе представить.

Ну, распахнутся двери, и кто-то войдёт... Потом поведут по улицам, а дядьки, выходя из домов, будут смотреть равнодушно.

Выведут за деревню...

— Ну, а дальше? — спрашивал он сам себя и морщил лоб. — Ах, надо же это себе представить! — но зря, — смерть не хотела к нему идти.

— Чёрт его подери, — подумал он, — как-то придётся умереть!

И он готовится встретить смерть как следует. Но зачем там думать о смерти, пока он ещё жив? Если до вечера не придут, то он сможет развязать руку и сбежать через окно... До рассвета в темноте может и не заметят.

Так думая, он сидел час, два, три. Короткий осенний день уже начинает клониться к закату, и надежда, что он ещё до ночи проживёт, растёт.

Теперь он замечает, что хочет есть. Это немного поднимает ему настроение, ведь если бы он должен был умереть, зачем бы ему хотелось есть?

— Какая чепуха! — думает он и осматривает себя. Левая рука безжизненно висит у бока, и это раздражает. — Не помешало бы перевязать, — думает он, и эта забота снова придаёт ему сил.

Осторожно дёргает руку: может, она привязана так, что её легко будет освободить, а тогда...

Скрипит дверь, и в пристройку входит часовой. В серой шинели, в шапке, с ружьём в руках, он такой обычный и совсем не похож на вестника смерти. Он развязывает его и внимательно смотрит на него:

— Одевайся, — говорит он и стоит молча, терпеливо ожидая, пока Гнат наденет шинель.

Теперь Гнат с удивлением замечает, что он босиком. Поворачивает голову и видит свои сапоги в углу под дверью, идёт туда, но часовой останавливает его.

— Сапоги не нужны, — говорит он.

— Не нужны? — спрашивает Гнат. — Почему?

— Да так, — отвечает тот и сам подходит к сапогам. Внимательно разглядывает их и, видимо, довольный, прячет их под шинель.

— Теперь всё кончено, — думает Гнат, и пальцы становятся деревянными, негибкими, а сердце выскакивает из груди и начинает бешено биться.

Гнат никак не может застегнуть пуговицу, а охранник молча смотрит на него.

Он совсем не торопится, этот конвоир, копается в кармане и молчит. Может, думает — пусть поживёт еще немного, может, жалеет его! Это возмущает Гната.

— Пошли, — говорит он и направляется к двери.

Но, дойдя до неё, ошеломлённо останавливается: в густой шерсти мохнатой шапки он видит красную звезду.

— Товарищ, — радостно восклицает он, но конвоир строго отстраняется:

— Какой я тебе товарищ? — спрашивает он.

— Какой товарищ? — смеётся Гнат, — ну, вот такой же, как и все...

— Это в штабе будешь говорить, — видимо, не верит ему часовой. — Иди!

— Да иду, иду! — говорит ласково Гнат и спокойно выходит из сарая.

— Странный ты, — обращается он к красноармейцу, — странный ты, братишка!

Тот не отвечает. Он строго приказывает идти и снова связывает ему руки за спиной.

Они выходят из двора и направляются по улице

Гнат босыми ногами ступает по холодной земле, но ему совсем не холодно... щёки его горят, а в ушах, красных и тёплых, стучит кровь. Подходят к школе, и Гнат с облегчением вздыхает.

Когда он входит в комнату, где располагался штаб, первое, что он видит, —