Ненависть - Борис Иосифович Тенета

Какой-то человек в будёновке вытаскивает из неё бумаги и внимательно их рассматривает.

— Так вот вы кто? — смотрит комиссар на Гната и поднимается со стула.

— Я, — говорит Гнат, но тот перебивает его:

— Что вы можете мне сказать, господин сотник? Я вас расстреляю!

— Но ведь... Я вовсе не сотник, — говорит Гнат.

Комиссар улыбается:

— Вы ничего получше не придумали?

— Это правда.

— Хорошо, но как же эта шапка оказалась у вас? — спрашивает комиссар.

Гнат начинает рассказывать о своих приключениях, и комиссар, зажегши сигарету, внимательно слушает его.

Это воодушевляет Гната, но когда он начинает рассказывать, как прибежал в деревню, увидев своих, комиссар снова прерывает его:

— А как вы попали к Назаренко?

— К Назаренко? К какому Назаренко? — удивлённо переспрашивает Гнат.

— Вы не знаете Назаренко?

— Нет.

— Никогда не видели?

— Никогда не видел.

Тогда комиссар спрашивает:

— Ваша фамилия Власенко?

— Да, Власенко... — говорит Гнат, удивляясь, откуда комиссар мог узнать его фамилию.

— Мы нашли у Назаренко ваши письма, — говорит комиссар. — Как вы это объясните?...

— Может, это мой брат писал?

— Странное стечение обстоятельств, прямо как в романе, — насмешливо сказал комиссар: — как же вы можете доказать, что вы — это вы?

Гнат молчал; как он может доказать, если ему не поверят, что бы он ни сказал?

— Да, — махнул комиссар рукой. — Дело для меня совершенно ясно. Меня не обманешь! Уведите его...

Гната снова подхватили под руки.

— Подождите! — хрипит он.

— Здесь не о чем говорить, — говорит комиссар, а потом, подумав, добавляет: — Если вы действительно командир эскадрона, то вы должны знать, что я ничего не могу сделать. Завтра мы выдвигаемся, а пленных...

— Подождите до завтра, — говорит Гнат, сглатывая горькую слюну. — Я не боюсь смерти. Но умереть от рук своих — бессмысленно, смешно... Знать, что твоя смерть ни к чему не нужна... Подождите — может, что-то выяснится!

— Зачем же откладывать, — спрашивает комиссар. — Разве это будет для вас лучше? Ведите, — сказал он, обращаясь к стражникам.

Гнат снова рванулся и в отчаянии в последний раз крикнул комиссару:

— Спросите дядек... Здесь вчера останавливался мой эскадрон.

— Хорошо, — устало говорит комиссар; ему уже надоело, как этот ничтожество цепляется за жизнь. — Хорошо, я спрошу дядек.

— Я не выйду из дома, — говорит Гнат, видя, что часовые снова подступают к нему. — Мне не за что умирать. Я не хочу...

— Никому не хочется, — говорит комиссар и приказывает стражникам привести дядей; он хочет быть справедливым.

Затем он минуту молча смотрит на Гната и выходит из комнаты.

Гнат остаётся один.

— Можно выпрыгнуть, — подходит он к окну, но теперь новая мысль останавливает его: какая глупость — бежать от своих!

Неужели он действительно погибнет так бессмысленно и зря?... Такая глупая смерть — от своих!

И когда он представил, как его же выведут за деревню, а дядьки, которые вчера порубили его эскадрон, будут из-за заграждений злобно смеяться над ним, а потом кто-то из своих с ненавистью, как собаку, пристрелит — его охватило отчаяние.

Вскочил, ударившись головой о стенку. Рвался, выламывая руку, чувствуя, как верёвка больно сдирает кожу, но рука была привязана крепко. Тогда, выламывая зубы, стал грызть ремень, упал на пол, начал кататься, ломая перебитую руку.

— Кажется, — кричал он.

И вдруг опомнился: — этого не может быть! Разве возможно так глупо погибнуть? Кто-то из дядек должен его узнать!

Стало стыдно за себя. Робко оглянулся; был рад, что никто не видел его отчаяния.

И когда дверь открывается, он совершенно спокойно встречает комиссара.

III

Дядьки входят, прижимаясь к стене; неуверенно оглядываются по сторонам. Они недовольны тем, что их втянули в эту историю.

— Этих из соседних домов собрали, — говорит дозорный. — Хватит?

— Хватит, — отвечает комиссар и начинает расспрашивать дядек, видели ли они когда-нибудь этого человека.

Дядьки начинают долго и путано объяснять, тянут слова, чтобы лучше сообразить, что именно им говорить в этой передряге.

— Разве вы меня не узнали? — спрашивает Гнат и видит по их глазам, что они всё-таки его узнали.

— А разве всех, кто здесь был, узнаешь? — уклончиво отвечают дяди. — Здесь теперь много всякого народа ездит.

Потом выясняется, что где-то якобы кто-то из них видел его, но наверняка ли это, этого они сказать не могут... Они все здесь живут возле школы, на окраине хутора, и вчера на расправу не ходили...

— По-видимому, этот человек не лжёт, когда говорит правду, — обращается один из них к комиссару.

— Окраина хутора? — спрашивает комиссар. — Вот он говорит, что именно с этой окраины вчера стреляли по его эскадрону, а потом порубили всех до последнего, окружив у балки. И он один-единственный сбежал. Спасся.

Дядьки вздыхают ещё глубже. Разговор принял теперь совершенно нежелательный для них оборот... Они переминаются с ноги на ногу и говорят, указывая на комиссара.

— Это их дело... Что скажет товарищ комиссар, а они здесь ни при чём... Они живут на окраине и ничего не знают... это не их дело.

Комиссар тогда говорит:

— Тогда мы его расстреляем.

Дядьки снова вздыхают:

— Это ваше дело.

— А не ваше? — кричит Гнат. — Если стрелять по красным, то это ваше дело?

Гнат уже забывает об угрожающей ему опасности; острая ярость и ненависть к этому хитрому, кулацкому гнезду ослепляют его.

Он кричит, угрожает, ругается, показывает свою перебитую руку.

— Чья это работа? — спрашивает он. — Я вас всех узнаю!

Эти его слова неприятно поражают дядек. Их бороды встают дыбом, глаза начинают бегать ещё быстрее. Они переглядываются между собой.

Теперь они совсем ничего не знают, ничего не помнят и никаких выстрелов не слышали. Может, кто-то и стрелял, но они об этом ничего не знают, — кто-то из них был в степи, а кто-то в лесу. Может, человек и не врёт, но они его раньше никогда не видели... А то, что он говорит о том, будто их хутор на кого-то здесь нападал, — это неправда; каждый хочет жить.

— Не верьте ему,