Позывные с берегов Великой - Николай Виссарионович Масолов

«Город наш не станет подневольным,　

Будет вновь он песнями звенеть.　

Будет вечно красный флаг над Смольным　

Гордо и победно пламенеть».　

Это и наша с вами клятва, друзья. Пусть газету прочтет каждый, поделится дома радостью с родными, а завтра на работе ненароком опровергнет вранье гитлеровцев о падении Ленинграда.　

«Смена» долго ходила но рукам, все переписали пламенные слова из выступления на митинге писателя-балтийца Всеволода Вишневского:

«Будьте достойны высоких героев, которые умели биться за Родину, честь и правду, умели идти в огонь, на муки и испытания… Так вперед же, товарищи, вперед, юность! Вперед, ленинградцы! Вспомним о том, чье имя носит великий город: о неустрашимом Ленине, и ринемся вперед, всеми силами. Мы можем победить! Должны! И победим!..»　

Зима в тот год наступила рано. Ледяной покров быстро сковал и Великую; на дорогах снежные наметы. Запахнулись в белоснежные шубы сошихинские леса.　

Вьюжная декабрьская ночь. На улице не видно ни зги. Город словно вымер, и только в помещении, где ужинают гитлеровские офицеры, светло и шумно. Из-за столиков несутся пьяные крики и приказания официантке:　

— Фрейлейн Мила, еще пива!　

— Фрейлейн, бифштекс!　

Филиппова быстро скользит между столиками. Улыбаясь, подает пиво, коньяк, горячее.　

Наконец кутеж окончен. Перемыв посуду, Филиппова уходит из столовой. В руках у нее ночной пропуск и сверток «ужин официантки». Долгий и странный путь к дому проделывает «фрейлейн Мила». И с каждой новой улицей сверток становится меньше и меньше… Утром следующего дня сотни людей с радостью читали расклеенные по городу листовки о разгроме фашистских войск под Москвой.　

…Неделю гуляет метель по Псковщине. Замела она сугробами не только проселочные дороги, но и шоссе. А из Острова в Опочку нужно доставить срочно снаряды. Хозяйственная комендатура отправила в ночь конный обоз в несколько десятков подвод до Новгородки, где его встретят машины. В число　отобранных ездовых «случайно» попал Костя Дмитриев.　

Путь не близкий — добрых 30 верст. Трое солдат, сопровождавшие обоз, держатся вместе — партизан боятся. Один из них «случайно» обнаружил на подводе Дмитриева бутыль самогона. Позвал приятелей погреться. А у охраны, десятка полицаев, тоже нашлось чем глотку смочить. Сбились кучкой, стакан за стаканом потягивают. Крепчает мороз. Кутаются в рваные шубы ездовые. А Дмитриев только этого и дожидается. Осторожно в снежные сугробы скатываются снаряды с одной подводы, с третьей, с пятой… Риск, как известно, пьянит, но Костя помнит строгий наказ Филипповой: «Рискуй, но не до безрассудства». На его подводе все снаряды целы, и он на глазах солдат. Не придерешься…　

Весна принесла на берега Великой новое горе. Гитлеровцам не помогли пропагандистские ухищрения в их вербовке рабочей силы на заводы Германии и батраков в юнкерские поместья. В Островском и соседних с ним районах изъявили согласие единицы, а требовались тысячи. И тогда появился приказ — отправку производить в принудительном порядке. Началась охота на людей. «Завербованных» таким образом размещали в бывшем лагере для военнопленных. Последних частично уничтожили, а основную массу направили в концлагеря.　

Штаб подполья решил попытаться помочь угоняемым в Германию. Назарова предложила Козловскому и Ивановой пойти с этой целью на службу в полицию.　

— Тебе легче втереться в доверие к этим ублюдкам-полицаям, — говорила Клава Александру. — На гармошке играешь — раз. Истории всякие «заливать» можешь — два. С оружием обращаешься не хуже армейского старшины — три.　

— Раз надо, так надо, — согласился Козловский.　

— А я не хочу работать у фашистов, — сердито заявила Иванова. — Ведь каждый честный человек будет полицейской шлюхой называть. Не смогу я притворяться.　

— Должна научиться. Ты думаешь, Филипповой легко. Ее обзывают наши люди по-разному. Ей очень обидно, но она терпит.　

Аня прочла в глазах подруги немой укор, вздохнув, сказала:　

— Согласна, Клава. Прости. Это так просто с языка сорвалось.　

Через неделю Козловский с винтовкой за плечами уже ходил вокруг лагеря, покрикивал на горемык, загнанных за колючую проволоку. В охране было еще двое. Пожилой полицай, глядя на Александра, зло процедил сквозь зубы:　

— Ишь старается стервец. Грехи комсомольские замаливает.　

— Чего шипишь, — заступился за Козловского второй страж. — Тебе-то своих грехов не замолить. Парня не трожь. Его сродичи Дембского прислали. Да и на гармошке он наяривает здорово, когда наш брат шнапсом немецким совесть заливает.　

— Надо ж, какой ты совестливый.　

— Да уж не тебе чета.　

— Это почему ж?　

— Сословия мы разного. Я хоть вор, но не предатель, как ты. Красноармейцев немцам не выдавал. Крови нет на мне.　

— Ну ты, смотри у меня.　

— Смотри и ты. Маслину в бок — и амба.　

Полицаи, переругиваясь, повернули за угол. Козловский быстро приоткрыл дверь проволочной ограды… Когда стемнело, несколько парней бежали из лагеря.　

Перед отправкой в Германию сотни юношей и девушек были переведены в пересыльный Симанский лагерь на берегу Великой. Пополнялся он ежедневно. Филиппова подслушала за обедом разговор двух гитлеровцев с начальником железнодорожной станции о дне отправки. Сообщила Козловскому. Александр решил посоветоваться с отцом.　

— Кто будет конвоировать отправляемых и время выхода их из лагеря? — спросил Николай Семенович.　

— Отправка рано утром, чтобы родители городских не увязались провожать. А конвой — полицаи, значит, и сын твой.　

— Не горячись, Саша. Это как раз и хорошо, что не гитлеровцы, а полицаи будут в конвое. И сын мой тоже.　

— Что ж тут хорошего, отец?　

— А то, что в вашей казарме в ночь перед отправкой не обойдется без пьянки. Утром конвоирам потребуется опохмелиться. А где они шнапс или самогон найдут так рано? Тут ты и объявишь: «Обнаружил, хлопцы, пять бутылок, спрятал в пустом патронном ящике какой-то сукин сын». А пьяные конвоиры уже не конвоиры. Пусть разбегаются ребята и девчата, не мешкают. Только…　

— Что «только»?　

— Рисковать придется, сынок. Ночью с оружием конвоя повозиться следует…　

Все так и получилось, как предполагали Козловские. После выхода из лагеря пьяные конвоиры держались кучей. Некоторые уселись на подводы с немудреными вещичками угоняемых в Германию. Зато усердный полицай Козловский бегал то с одной, то с другой стороны колонны.　

— Шнель! Шнель! — раздавались его громкие повелительные окрики, но кое-кто слышал и другие слова, сказанные тихим шепотом: «За базарной площадью разбегайтесь. Винтовки конвоя испорчены».　

Замысел подпольщиков удался. Большинству конвоируемых удалось скрыться. Исчез и ящик со списками угоняемых и другими документами. Об этом позаботилась Иванова, помогавшая лагерному начальству их оформлять. Сама Аня осталась вне подозрений. Вскоре она перешла работать в управление дорог. У подпольщиков