Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб - Ева Михайловна Меркачёва

В архивных папках нет ни слова о том, какое именно ранение получил Дмитриев, осматривал ли его врач и оказывалась ли ему медицинская помощь. Вероятно, здоровье задержанного интересовало власть меньше всего — его судьба была предрешена. Однако мертвые не разговаривают, а следствию нужны были ответы. Что именно доложить Сталину?

Судя по документам, Дмитриева сразу же поместили во Внутреннюю тюрьму НКВД, расположенную на Лубянке. Допрос арестованного организовали в день покушения. В дальнейшем Дмитриева допрашивали ежедневно, и чаще всего протокольные беседы проходили по ночам.

Схема места совершения преступления

«Допрос начат в 23:40, окончен в 05:00», — гласит цитата из очередного протокола. Следствие очень торопилось и особо не церемонилось. Говоря прямо, Дмитриева жестоко били, чтобы развязать ему язык. Если вначале он наотрез отказывался говорить вообще что-либо, то с каждым новым ночным допросом становился все более и более уступчивым. И вот арестованный начал отвечать не просто односложными «да» или «нет» — в его показаниях появились целые развернутые предложения, а затем даже истории. Он стал неохотно делиться деталями о своем детстве, семье и жизни в Казахстане…

Савелий Дмитриев

Однако шли дни, а Дмитриев так и не произнес главного — того, что так хотели услышать следователи. Он не признавался, зачем хотел убить именно Сталина и действительно ли вождь был единственной мишенью. Ефрейтор упорно твердил, что ему необходимо увидеть генсека, чтобы сообщить ему некую важную тайную информацию. «Это невозможно. Ваша попытка шантажировать следствие не достигнет цели», — сухо обрывали его на допросах.

Интересный факт: уже в ноябре 1942 года следователи оперативно допросили всех, кто лично знал Дмитриева, — близких, товарищей, коллег. Многие из них в тот момент находились на передовой, поэтому чекистам приходилось выезжать прямо на фронт и собирать показания буквально под пулями. Это наглядно демонстрирует, насколько важным и безотлагательным считалось это дело даже в условиях войны.

Сам Дмитриев сидел во Внутренней тюрьме НКВД, а затем в Бутырке. Сохранившиеся документы подробно фиксируют эти тюремные будни: «Выдать 1 пару ботинок, 1 черную рубашку», «Перевести в камеру № 81», а спустя несколько месяцев — «Перевести в камеру № 53».

О чем же просил в тюрьме террорист? Разрешить ему пользоваться книгами и лавочкой. Такое разрешение ему дают. Некий майор для Дмитриева просил у начальника тюрьмы пайку: 400 граммов белого хлеба и сливочного масла ежедневно по состоянию здоровья.

Кстати, о здоровье. Вопрос о вменяемости Савелия Дмитриева неоднократно ставился перед специальной комиссией Бутырской психбольницы. Однако всякий раз вердикт медиков оставался неизменным: заболеваниями психики не страдает.

Правда, в деле сохранился документ, датированный 1943 годом. Цитата из него гласит:

При поступлении в больницу НКВД «Бутырская» жалуется на слуховые галлюцинации. Говорит, что слышит, как по радио из Америки с ним разговаривает Рузвельт.

Существует и заключение медицинской комиссии врачей-психиатров от 4 апреля 1943 года:

Обнаружена психогенная реакция, психически неустойчив, легко переходит от улыбки к слезам, слышит голоса надзирателей, которые якобы угрожают ему переводом в карцер, легко поддается разубеждению.

Но все это, выходит, не стало поводом для того, чтобы признать Дмитриева невменяемым и не отвечающим за свои действия.

В 1948 году Дмитриева переводят в Сухановскую тюрьму МГБ СССР. Там у него диагностируют сердечно-сосудистую недостаточность II степени и выявляют влажные хрипы в легких.

В 1950 году Дмитриев оказывается уже в «Лефортово», и здесь его здоровьем больше никто не интересуется: в этот период нет ни одного протокола медицинского осмотра или врачебной справки.

Большую часть архивных материалов составляют протоколы допросов обвиняемого. Именно по ним можно воссоздать его психологический портрет и найти ответ на главный вопрос: ради чего он решился на злодеяние? До сих пор о личности ефрейтора почти ничего не было известно. Из кратких энциклопедических справок следовало лишь, что он родился в 1909 году в семье зажиточного крестьянина, оставался малограмотным (окончил всего-навсего один класс) и был женат. Вот и все.

Долгие поиски информации в архивах привели к весьма интересным открытиям.

Итак, отец Дмитриева был не просто зажиточным крестьянином, а баптистским проповедником. Будущий террорист рос в многодетной семье в окружении пяти братьев и сестры. Двое его братьев пострадали от новой власти: один был участником белогвардейского движения и погиб, другой — скончался в тюрьме, куда попал за антисоветские взгляды.

Сам Дмитриев поначалу даже пытался вступить в ВКП(б), но получил жесткий отказ из-за религиозного статуса отца. Судя по всему, именно это крушение надежд, а вовсе не трагедии с братьями заставило его впервые затаить обиду на советскую систему. После смерти родителей (мать умерла в 1931 году, отец — в 1934-м) молодой человек решает навсегда покинуть родные края.

Из Казахстана Дмитриев приехал в Москву в 1935 году и сразу устроился на завод «Стройдеталь». Его супруга устроилась на работу в ресторан гостиницы «Метрополь». В столице пара несколько лет прожила на Новой Башиловке в доме у тетки его супруги — женщины по фамилии Дитрих. Та была замужем за богатым немцем, у которого до революции в России было несколько ресторанов. Большевики отобрали у него все. Более того, обоих супругов репрессировали в 1934 году за поддержку германского фашизма. Не стоило удивляться, что еще до войны Дитрихи были недовольны советской властью. Могли ли они влиять на мировоззрение Дмитриева, которому предоставили и кров и хлеб? Наверняка.

Потом во время допросов Дмитриев вспомнит, как однажды муж тети прочел ему наедине «Протоколы сионских мудрецов» (экстремистское издание, распространение которого запрещено на территории РФ). Подследственный признавался, что эта книга произвела на него сильное впечатление.

В 1939 году во время Польской кампании Дмитриев был призван в ряды Красной армии и участвовал в освобождении Западной Белоруссии. Из его протоколов допроса следовало: «Я лично уничтожил 8 польских офицеров. За это был представлен к правительственной награде. Но не получил ее по непонятной мне причине».

Все эти события лишь сильнее озлобили Дмитриева. А вскоре началась Великая Отечественная война… Кого винить в том, что в первых боях мы потерпели поражение? Конечно, Сталина. Когда Савелий впервые попал на фронт в октябре 1941 года, он похитил из машины с боеприпасами две гранаты Ф-1. Их он планировал взорвать 7 ноября 1941 года во время праздничного шествия трудящихся на Красной площади. Представлял он это себе довольно просто