Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

зале Генерального консульства Финляндии в Санкт-Петербурге на Преображенской площади. Он, отвечая на вопросы слушателей, стал утверждать, что в Финляндии русских летчиков, тех, что попали в плен на ее территории, не расстреливали. Советские летчики, мол, только допрашивались как военные агрессоры, которых застали с оружием в руках на финской территории. Некоторых удалось обменять, но в Финляндии не занимались репрессиями…

Трудно поверить, да и свидетельств о зверском обращении с пленными было собрано сразу по горячим следам правительственной комиссией множество. Был выпущен сборник документов и материалов 1945 года «О злодеяниях финско-фашистских захватчиков на территории Карело-Финской ССР». Тогда она так называлась. Страшные свидетельства и документы… Выступал Карл и в Петрозаводске, где оккупанты устроили страшный детский концлагерь, но и там он держался корректно и уверенно, тем более что предисловие к вышеназванной книге-альбому написал доктор исторических наук, заведующий кафедрой зарубежной истории, политологии и международных отношений Юрий Килин. Он особо подчёркивает: «Одной из основных специфических черт советско-финляндской войны был ее отчетливо выраженный ассиметричный характер, метафорически представленный во французской прессе как вооруженное противостояние «слона и блохи». Война велась самым большим по территории, третьим по численности населения государством мира, против одной из бывших национальных окраин Российской империи, Великого княжества Финляндского, с 1919 года независимой Республики Финляндия, население которой было меньше (3,5 млн человек), чем численность РККА после завершения мобилизации в сентябре 1939 года. По территории СССР превосходил Суоми почти в 60 раз, по численности населения и вооруженных сил мирного времени – почти 50-кратно. За счет массовой мобилизации численность финской полевой армии к октябрю 1939 года была доведена до 270 тыс. человек против 450-тысячной группировки РККА. По количеству современных технических средств ведения войны – артиллерии, танков и авиации – превосходство СССР было абсолютным, достигая 100-кратной величины по танкам и примерно 10-кратной по боевой авиации». То есть читатель подводится к мысли, что Финляндию надо было раздавить мгновенно, а получилось вон как…

С подобной точкой зрения, правда по другому поводу, был категорически не согласен публицист Владимир Бушин. После одной программы, показанной по ОРТ, фронтовик выступил в газете «Завтра» со статьёй «Наболело»: «Вечером 20 декабря на канале Общественного телевидения (ОРТ) собрались на сходку в двухсерийном самодельном фильме вольтерьянцы, которые были преподавателями и учениками в московской средней школе № 2. Явился и сам директор, вольтерьянец по фамилии Овчинников, лицезрели мы, видимо в записи, и главного гения школы по фамилии Якобсон, еще фигурировали Кауфман, сын поэта Давида Самойлова, сын в свое время известного диссидента Даниэля, еще кто-то. Школа эта не простая, а математическая, попасть в нее было не так легко, но при русском вроде бы директоре среди преподавателей и учеников числилось удивительно много, как выражается один персонаж, «людей некоренной национальности», или, как прямо сказал другой, евреев. «Мы не были антисоветчиками, не были диссидентами, – уверяет один вольтерьянец с какой-то нашлепкой на лбу (не запомнил его фамилии). – Мы всего лишь учили школьников думать». И рассказывает о таком, надо полагать, особенно характерном факте их «науки размышлять». Я, говорит, однажды напоминал милым юношам, что население Советского Союза 195 миллионов, в Финляндии – 3, я называл число танков у финнов и у нас. И заключал: «И вот Финляндия напала на Советский Союз». В классе, говорит, раздавался хохот. А ведь я сказал только правду, известную из газет.

Нетрудно видеть, что он учил школьников не науке думать, а ловкости приемов демагогии. Её первый, самый простой и эффективный приём состоит в том, чтобы представить реальный исторический факт, так сказать, в голом виде, т. е. вырвать его из контекста времени и обстоятельств. Именно так и поступил учитель. Он же не сказал при этом, что в Европе, всё ширясь, уже больше года бушевала война; не сказал, что за спиной Финляндии громоздилась не только Германия, но и Англия с Францией, которые вместо отпора фашистскому вермахту, стоявшему во всеоружии у них на границе, планировали бомбежку нефтепромыслов Баку; воспитатель промолчал, что мы предлагали финнам мирное решение и готовы были уступить им территорию в два раза большую, чем хотели получить, что явилось беспримерным фактом в мировой истории. Что, допустим, Америка предложила Мексике взамен за половину захваченной у нее территории? Вольтерьянец умолчал даже о том, что речь-то шла не о каком-то пустом или диком пространстве, а о безопасности Ленинграда, второй столицы страны, от которой граница проходила всего лишь в 32 километрах. И учитель не предложил подумать ученикам, какова оказалась бы в этих условиях судьба Ленинграда в 1941 году… Нам показали группу бывших школьников, воспитанников мусье Овчинникова. Вот сидят они вместе, человек пять-шесть. Весёлые, довольные, сытые, гениальные… Это где же они? Все оказались даже не в Израиле, а в Америке. Ну и чёрт бы с ними! Чёрт бы даже с ОРТ, которое вытащило всю эту компанию на всероссийский телеэфир! Но учителя-то, директор-то… Уже седые, дряхлые, замшелые, а не стесняются своей лживости, убожества, подлости: «Мы не были антисоветчиками…» Нет, вы были доподлинными антисоветчиками и русофобами, ибо клеветали на свою Родину и впрямую, и ловким способом умолчания».

В Приозерской электричке

Финскому писателю Карлу Геусту

Электропоезд в прошлое везёт,

И на подъезде к давешней границе,

Среди заборов дачных и болот

Мне вспомнился 39-й год —

В ландшафте дума горькая таится.

Ведь финны не могли не уступить

СССР Карельский перешеек,

И надо было гонор притупить,

Чтоб тысячи солдат не погубить,

Не пробудить имперских прегрешений.

История, мой Карл, всегда права,

Хоть в ней

неправота людская дремлет,

Жестоки летописные слова,

Но что воспринимает голова,

Порою наше сердце не приемлет.

Холодный дождь оплачет хутора,

Могилы предков – это всё понятно.

Шумят по-фински сосны до утра,

Как будто это было лишь вчера,

Но ток воды не повернуть обратно.

Агрессия – не наше амплуа,

И мне перед тобою, Карл, неловко

(Пускай война жестокая была),

Что финское селенье Порпуа

На картах стало попросту – Бобровка.

Мой старший брат погиб в огне не зря,

Мне слушать причитанья надоело…

Схожу, героев битв боготворя,

Над Лемболово тучи декабря

Раздвинулись…

И небо посветлело!

То участие, которое проявил Карл к моим поискам и надеждам, наверное, делает меня необъективным в оценках. Я знаю, что с Геустом