Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

— Чорт знает, что такое! — с сердцем сказал Быстров, стягивая с ноги сапог и глядя в небо. — Не успели приехать — и уже нас встречают. Неужели бомбить, подлюга, начнёт? А ты знаешь, Антон, сколько войск в этом лесу понапихано?

— Ничего! — весело сказал Кретов. — Мимо летят, видишь.

Не снижаясь, «Юнкерсы» забирали вправо, неторопливо тянули на север. Наши зенитки молчали.

Быстров проводил самолёты немигающим взглядом, усмехнулся:

— Третий год к ним привыкаю, а всё как-то страшно. К пулям как будто привык, к минам тоже, снаряды ещё туда-сюда, можно терпеть, но вот бомбёжку не могу равнодушно переносить.

Кретов, присев на корточки, кивнул на возившегося с пулемётом Черепанова, сказал погромче:

— А вот Кузьма Ефимович самолётов ничуть не боится. Как увидит их, палит в небо до тех пор, пока вода в кожухе не закипит. Попасть-то он, конечно, и не думает, зато не так страшно.

Черепанов, не оборачиваясь, сделал вид, что не слышит, однако смех Кретова разозлил его. Не выдержав, сердито буркнул:

— Балабон… Сходил бы лучше, узнал насчёт завтрака, чем зубы-то скалить.

Кретов, посмеиваясь, растянулся на прохладной земле рядом с Быстровым, достал из кармана затейливо вырезанный алюминиевый портсигар, радушно предложил:

— Иди, закури, Кузьма Ефимович, потом свой агрегат дочистишь… Завтрак будет через час, я уже узнавал. — Он опять рассмеялся, но затем с серьёзным видом полюбопытствовал: — Ты вот что мне скажи, Кузьма Ефимович. Допустим, до войны ты в колхозе работал, и сейчас у тебя чуть что — опять же о земле да о пшенице речь, а на завод, к примеру, ты пошёл бы, а? Ты ведь кузнечное дело неплохо знаешь, с твоим характером, глядишь, скоро бы ты и мастером стал.

— Я мастером везде могу стать, ежели захочу, — с достоинством произнёс Черепанов. — На завод, говоришь? Ну, нет, — снисходительно улыбнулся он, очевидно, удивляясь про себя наивности Кретова. — Куда бы это я от земли пошёл? Я с детства к ней привык, изучил её не хуже любого агронома, а эта наука, брат, сложная. Земля, она умного подхода к себе требует, нерадивому урожая не даст. Я ещё до войны в колхозе за урожай первый ответчик был, вроде инспектора, а после войны тем более придётся, я так думаю.

— Это, пожалуй, верно, — охотно согласился Кретов. — Каждого к своему делу тянет. Меня вот, к примеру, к токарному станку, — ох, и соскучился я по заводу, братцы! Быстрова — и институт, а немцев вон в могилу. А иначе чего бы они тут сидели, гады, на чужой земле, скажи, пожалуйста?

— Поди-ка, втолкуй им, — со сдержанной злобой сказал Черепанов и коротко сплюнул. — Погоди, доберёмся мы и до их территории, тогда они не таким голосом завоют. Ох, доберёмся!

Быстров молчал, задумчиво жуя губами пересохшую травинку. Вспомнилась ему мать такой, какой он видел её в последний раз: худенькая, почти до ног покрытая вылинявшей зелёной шалью, с ввалившимися, без единой слезинки, глазами. Вот она благословила его, притянула к себе, легонько прижала к груди и за руку повела на просторное, увитое хмелем, крыльцо. Да, тогда мать мужественно сдерживала слёзы, не хотела расстраивать Сергея, но Быстров знал, что короткие странички его писем впитали немало материнских слёз за эти два года. И ещё он знал, что если, настигнет его смерть, то мать всё равно не поверит этому и не перестанет ждать сына с войны, только седых волос, может быть, прибавится у неё, да глаза ввалятся ещё глубже.

Кретон внезапно, толкнул Быстрова в бок, недовольно сказал:

— Сергей, ты что?.. Тоску своим видом наводишь. О чём задумался?

Быстров выплюнул травинку, улыбнулся.

— Да так… О матери вспомнил. У меня ведь одна мать дома осталась, отец ещё в тридцатом году умер. Жалко её, особенно если подумать, что меня убить могут. Умирать-то я, понятно, не собираюсь, а всё же… Мне, Антон, обязательно с войны живым надо вернуться. Я в жизни многого задумал достичь и достигну, даже если придётся ещё раз воевать.

— Это с кем же ещё воевать? — насторожился Кретов.

— Ну, мало ли с кем… Кроме немцев, думаешь, других охотников до нашего добра не существует? Это сейчас, когда им деваться некуда, капиталисты с нами дружбу ведут. А сами, гляди, нож за нашей спиной точат.

— Понятно, — кивнул Кретов. — Парторг как-то говорил, что им наши успехи не особенно нравятся. Ну, это, конечно, их дело. А насчёт новой войны пусть не думают: достанется не хуже, чем Гитлеру. Знаем теперь, как с ихним братом управляться.

— Вот, вот… Ну, речь сейчас не об этом, я только сказал, что умирать не хочу и своего всё равно добьюсь, понял?

— Я-то понял, — хмуро ответил Кретов. — А ты о смерти лучше бы совсем не вспоминал. Кому же умирать охота? Ты слыхал, Кузьма Ефимович?

— Слыхал. Не одобряю, — внушительно произнёс Черепанов. — О смерти думать — лучше не воевать. Толку мало будет.

Быстров заговорил с лёгкой досадой в голосе:

— Да ну вас, в самом деле! Что вы меня агитируете? Будто я сам не знаю, что надо, а чего не надо. Скажите-ка лучше, если вы такие умные, сколько мы тут стоять будем, — день-два?

— Не больше, — твёрдо ответил Кретов. — Слышишь музыку?

Все трое прислушались. С юго-запада доносились глухие, с каждой минутой нарастающие орудийные раскаты.

— Выстрелы? — спросил Быстров.

— Нет, разрывы, — авторитетно заявил Черепанов. — Нервничает, видать, фриц.

— Завтра мы ему хвост прищемим, меньше будет огрызаться, — добавил Кретов.

*

Вернувшись с командирами рот с рекогносцировки намеченного для прорыва участка, Привалов решил, позавтракать. Впрочем, сам он едва ли бы вспомнил о еде (срочных дел, как всегда перед наступлением, было много), если бы заботливый ординарец не напомнил ему об этом. Устроившись под разлапистой елью, Привалов, Кожевников и новый начальник штаба Сумароков молча ели горячий борщ прямо из котелков, поставленных на разостланной плащпалатке.

Присланный вместо Трубникова ещё в июне, Павел Васильевич Сумароков уже не считался в батальоне новичком — к нему успели привыкнуть и офицеры и бойцы. Это был коренастый, чуть ниже среднего роста, несколько угловатый, неторопливый человек лет тридцати пяти. Крупная голова и такое же крупное, словно высеченное из камня, лицо производили на первый взгляд впечатление силы, даже грубости. Но стоило Сумарокову улыбнуться, как его лицо сразу преображалось. Мягкая, доверчивая, почти застенчивая улыбка начисто скрадывала природную суровость внешнего облика. Небольшие карие глаза смотрели на собеседника пытливо и доброжелательно. Сумароков был со всеми неизменно вежлив, всегда безукоризненно одет и выбрит,